Туманизация

      Он как раз заканчивал делать очередных уродливых кукол, издеваясь над их внешним видом насколько хватило фантазии, и нес на кухню пустые банки. Подумывал о том, что сегодня все остальные какие-то странно взволнованные приездом новенькой и только о ней и твердят, Еноху же плевать. Он надеялся, так надеялся, что не столкнется с ней где-нибудь, как это обычно бывает, когда невнимательные удивленные барышни не смотрят под ноги, а витают в облаках.       «Была бы Оливия рядом — было бы проще» — мальчик стал подмечать, что слишком уж часто у него в голове промелькивала подобная фраза. Это его настораживало, ведь подобного не должно было случиться. Только не с ним. И в очередной раз Енох подметил, что Олив помогла бы ему донести пустые банки, подбадривая глупыми фразочками и сплетничая о новоприбывшей девочке. Но сейчас он одинок, каким себя и считал ранее, и вновь вынужден полагаться только сам на себя.       Енох еще не знал эту девушку в шляпе, но она по первым движениям бесила его. Пигалица в дурацкой одежде из ее времени, которая мало того врезалась в него, так ещё и стояла, упершись в него, как дура. Хотя, почему «как»?

***

      Да, пожалуй, мысль о том, что лучше стоять, замерев перед потенциальной угрозой, чем подавать хоть какие-никакие, но признаки жизни — провальная. Но я все равно забыла, как дышать, так что другого не оставалось. Так, дышать — это втягивать и выпускать воздух. Вдох носом, выдох ртом. Я повторила, но уже не про себя мысленно, а на практике. В груди — тепло. Я дернулась под колючим взглядом тёмных глаз и опустилась на колени, выпуская из рук ручку чемоданчика, который я никак не могла довести до комнаты. Бросилась подбирать раскатившиеся по полу стеклянные тары. Да, неуклюже и что-то себе под нос причитая, да, рассыпая их снова с громким звоном и трясясь за то, чтобы они не разбились. Слава богу, все остались в целости и сохранности. С виноватой улыбкой я протянула парню все его банки, которые и в руках-то не помещались. От них неприятно пахло чем-то тухлым. — Прости, я сегодня рассеянная. Меня зовут Ривер… — Не стоит, — отмахнулся он, резко все вырывая из моих рук. — Все равно не буду запоминать. Не планирую вообще встречаться где-либо кроме столовой. — Ты Енох, да? — юноша еще больше сощурился, и мне показалось, что еще немного — и он просто закроет глаза. — Мне о тебе все уши прожужжали, все ожидали моей реакции. Знаешь, что я могу сказать? Ты просто слишком высокого о себе мнения, вот и все. Мир не вокруг тебя крутится, знаешь ли. И я тоже не хочу нигде с тобой встречаться, — гневно и быстро выпалила я, а после схватила свой багаж и покинула общество этого зазнайки, напоследок не забыв ощутимо толкнуть его в плечо, мол встал посреди дороги. Хотя, это кто еще кого толкнул — от него я тоже ощутила движение.       Перешептывания по углам стали заметно громче, но от этого более разборчивей не стали. Оказывается, этот самый Енох преградил мне путь как раз в четвертую дверь, мою дверь. Я поспешила зайти в комнату и закрыть деревянную перегородку. Хотелось побыть в одиночестве и в голове для себя все разложить по полочкам, одновременно с этим раскладывая вещи по местам.       Помещение было небольшое, но казалось просторным и светлым из-за большого, как мне показалось, окна. Приятно обрадовал широкий подоконник, который я бы застелила мягким пледом, которого у меня нет. Ничего, будет. Я не могла понять, какой формы комната: квадрат или все же прямоугольник (а если он, то в какую сторону вытянутый)? Почти вся мебель находилась справа от меня и в памяти тут же всплыла фраза Мисс Перегрин о том, что личное пространство — это личное пространство и делать там я могу что угодно. Значит, нужно будет раздобыть побольше фотографий и рисунков, чтобы завесить ими пустующую стену. Пока что эскизов, которые я успела забрать с собой из разрушенной петли, было не так уж и много. И всюду висели различные полки. Они, высокие стеллажи, стояли по обе стороны от узкой кровати, только половину одного закрывал комод. Когда я была совсем еще юной и жила у родителей, я хотела иметь нечто подобное, но наши финансы пели романсы, а родители мне песни о том, что обязательно когда-нибудь приобретут мне небольшой девичий комодик. Я не злилась, но частенько по детской глупости обижалась. Сейчас же он у меня появился, но где же это безудержное счастье, которое я должна была испытывать? Нет его. Так, удовольствие и тихое «Ну надо же» с прихмыкиванием в голове. Ничего более. Я сняла с плеч рюкзак и аккуратно — а может и не очень — положила его на кровать, одновременно с этим проверяя матрас на ней. Не скрипит, мягкий, без колющих пружин. Все хорошо. Расстегнула сумку и на меня тут же воззрилась пара голубых глаз. Они переливались на солнце своим стеклянным блеском и казалось, что в них сейчас застыли слезы горечи. А на губах — ни тени улыбки, как может показаться невнимательному, но на самом-то деле она находится в тех самых глазах. Я бережно извлекла куклу, размером с предплечье, и пригладила ее тонкие нежные волосы. Поправила изогнутую под странным углом руку. Расправила складки на пышном платье и уложила маленькую фарфоровую леди на мягкое покрывало. Увидев ее впервые, я точно поняла, что звать ее никак, кроме Саломеи, звать не могут. Я почему-то всегда думала, что она хорошо танцевала бы, будь живой, но что-нибудь классическое, вроде балета. Она любила бы нестандартную одежду, которую я часто на нее примеряю, хотя порой она смотрится в ней жутковато, но это не ее заслуга, а моего больного воображения. Делать странную одежду для странных кукол — мое хобби. Вообще делать странные вещи — то, что я умею едва ли не лучше всего.       Я с мягкой улыбкой, в которой сквозила ностальгия, извлекаю из рюкзака пакет с сыпучим гипсом, коробку с красками и средами* для них, пару пеналов и мешок с инструментами. На этом пока и закончила, не желая наводить беспорядок в комнате раньше времени. Оглянулась и жертвой нашла для себя один из высоких стеллажей, на котором и будет стоять весь мой дорого ценимый хлам. На полках — ни пылинки, только мешочек с гипсом беленький след оставляет, который я стираю пальцами. Придирчиво морщась то и дело, я медленно расставляла вещи, потом доставала новые, снова расставляла. Под конец начали гудеть ноги и перестала соображать голова. Когда из-за двери раздались четкий громкий стук, я вздрогнула, выпучила глаза и чуть не выронила вторую банку с флюмо*. — Д-да, входи, — чуть запинаясь, выкрикнула я, пристраивая тару с холодным жидким фарфором на полку чисто рандомно. Потом все поправлю, как нужно. А в дверном проеме тем временем возникла чья-то голова. Широколобая, с торчащими из прически во все стороны волосами и вообще, какое-то не особо симпатичное девичье лицо. — Так, я Бронвин, Птица за тобой послала — через десять минут обед, не опаздывай. — Хорошо, — кивнула я и девушка скрылась, тихо прикрыв за собой дверь. Я повела бровями, дивясь ситуации. Ощущение сюрреалистичности происходящего не только не пропадало, а наоборот — с каждой минутой накатывало с новой силой. Я наконец переставила флюмо на надлежащее ему место и придирчиво оглядела себя в зеркале на двери платяного шкафа. Не знаю зачем мне он. Да, наверное, черная юбка солнцем с подтяжками и белая блузка — не самый подходящий наряд для данного времени, но подготовиться лучше я не могла, хотя предупреждена была. Я стремительно бросилась к папке, которую все еще не вынула из портфеля и принялась судорожно пролистывать зарисовки, распечатки, в поисках нужного наряда. Не то, не то, не то, все не подходит! Я отсеивала изображения один за другим, пока взгляд не зацепился за прелестный наряд, который надолго теперь засядет у меня в голове: легкое шелковое платье с белой подкладкой и светлым воротником. Я видела нечто подобное на Эмме, так что не думаю, что такие платья запрещены. С туфлями я вообще не мучилась, вспоминая абсолютно одинаковую обувь у девушек этого времени: не самые красивые белые туфли и светлые носочки. Только цвет туфель я выбрала черный, в тон шляпке, менять которую или вообще снимать я была не намерена. Я расправила руки, представляя себя Золушкой, которую добрая Фея одарила платьем на бал и мое тело, на котором была одежда, покрылась плотным слоем тумана. Он плавно двигался, перетекал с места на место и кое-где выступал буграми. Туман казался мне живым, пока не начал стекать на пол, не достигнув цели, растворяясь в воздухе. Все это заняло не больше двух секунд, но мне каждый раз кажется это вечностью и я успеваю рассмотреть весь процесс в самых мелких деталях. Я стукнула каблуком о каблук (хотя, о каких каблуках идет речь, если на мне древнющие туфли? Так, смех один), поправила шляпку, и решительно зашагала в сторону двери. Мое время уже истекало. Деревянную перегородку я открывала с особой осторожностью, опасаясь увидеть за ней того самого вредного мальчишку, но не увидела вообще никого. В руках не хватало надоедливого телефона, который я по привычке таскала бы с собой везде, но оказалось, что здесь он — просто груда ненужного металла и стекла, фигурка, которой можно украсить полку, не более, так что я сцепила их спереди в замок и принялась теребить кольцо на безымянном пальце, пока шла до лестницы. Путалась в маршруте, согласна, но зато не было мыслей типа: «Где я? Куда мне идти? Что происходит?». Простое недоумение и неловкость, не более. — Ривер! — окликнули меня сзади и я дергано обернулась. То, что это был Миллард, я поняла почти сразу, ведь мальчик стремительно сокращал расстояние между нами, при этом не переставая смеяться. — Нет, конечно если ты хочешь подняться на крышу — то пожалуйста, но я почему-то уверен, что ты не это ищешь. — Ну да. Мне сложно порой ориентироваться в подобных местах. В какой стороне лестница вниз? — я потерла висок и сделала странный жест бровями. Послышался смешок. — Пойдем, я тебя провожу, — махнул рукой невидимый юноша и резвым шагом двинулся в противоположную от моего пути сторону. Я же засеменила за ним. — Тут все путаются в ходах, не только ты. Клэр часто теряется, а мы — бегай и ищи, откуда же она орет. А орет она громко, — он пару раз легонько кивнул головой и я шире улыбнулась. Да с ним хорошо. — В два-то рта. — Два?! — А ты не видела? — я отрицательно замотала головой. — Ничего, сегодня увидишь еще много чего удивительного. О, а вот и еще одна заблудшая душа, — он кивнул в сторону медленно бредущей вдоль стены девочки, в силуэт которой я с сомнением вглядывалась. — Вот вы теряетесь, а мне вместо обеда вас искать приходится. Карту нарисую и все.       Девочка обернулась на шум шагов и я замерла. Это была Сальма. Моя маленькая Сальма, которая постоянно сетовала на жизнь и прятала под подушкой у Оливера свои конфеты, чтобы не нашла наша имбрина. Девочка, которая меня, великовозрастную кобылу, учила плести косички и стоически терпела все мои неудачи, когда пальцы путались в светлых волосах — объектом для учений она же и выступала. Теперь эта девочка бежала ко мне навстречу и сжимала в крепких объятьях. — Мы думали, что тебя уже не стало, — тихо шепнула она мне на ухо и все внутри оборвалось. Я никогда не позволяла себе так думать ни об одном из них. Слезы стекали по щекам, оставляя за собой блестящие дорожки, которые я пыталась стирать, но бестолку. — Мало значит я вас за ноги дергала, — улыбнулась я и Сальма плотнее прижалась ко мне своим подрагивающим тельцем, видимо тоже вспомнив, как я их в под водой пугала, когда мы купались в одном из глубоких источников. Когда над ухом раздался всхлип, я поняла, что дать моей куколке потерять самообладание больше я не могла. — Ш-ш-ш, тише, моя, все хорошо, — гладила я девочку по спине, успокаивая. Она заерзала своей мокрой от слез щекой, касаясь при этом моего уха, а потом тихонько прошептала: — Почти никого из наших не осталось.       Я замерла. Вот словно одубела: ни рукой не пошевельнуть, ни ногой, только словно чьи-то холодные пальцы перебирают внутренности, точно струны арфы, чтобы потом начать вытягивать. Я судорожно вдохнула, но казалось, что воздух в легкие не вошел. — Что? — единственное, на что меня хватило. Сальма немного отошла в сторону, чтобы, утерев слезы с лица, заглянуть в глаза. И снова выражение ее личика — серьезное, такое не по годам (хотя на самом деле она старше меня) взрослое, словно бы она никогда не улыбалась в жизни. — Пиньга с Урсой расстреляли немцы, — я дернулась, как от удара. Маленький шепелявый Пиньг, похожий на ящерку, который извечно телепал раздвоенным языком; Урса, которая была мне, как старшая мудрая сестра. Их больше нет и верить в это мне до безумия тяжело, почти невозможно. Каждая новость из уст Гейинг — как ледяной водой с ног до головы. — А Марк сам ушел к ним. Не знаю, он скорее всего в концлагере опыты на заключенных ставит. — Нет, — задыхалась я. Все вокруг, как в тумане, я все еще на коленях. — Он не мог. — Я своими глазами видела. Хорошо еще, что он нас не сдал, — да, Маркус был умным, был мрачным, может даже жестоким порой, но не мог он так поступить! И как я могла проглядеть?.. Да, пожалуй острый и хладнокровный эмпат пригодится немцам куда больше нас, тем более мы всегда были недостаточно для него умны. — Большинство остальных поймали пустоты. У этих безмозглых мразей настоящий пир был. Гертруда только, кажется, в бродячий цирк подалась, да Ченглей перебрался в соседнюю петлю. Остальные не дошли.       Я приложила ладонь ко рту и зажмурилась. По щекам потекли обжигающе-горячие большие слезы, срываясь с подбородка на шелк платья. Пальцы начали все-таки вытягивать потроха, накручивая их с каждым разом все туже и туже на кулак. В груди стало очень горячо. Маленькая ладонь легла мне на плечо, успокаивая. Потерла, сжалась — горячая. — Рив, тише, приходи в себя. Не сейчас расклеиваться. Возьми себя в руки хотя бы на время обеда, — я сделала вдох, потом еще один и еще, а потом вспомнила, что в коридоре со мной и Сальмой находится еще и Миллард и носом выдохнула туман, который помогал мне придти в себя и хоть немного очистить мысли, успокоить тело. — Да, прости, — кивнула я, больше не всхлипывая и поднялась на ноги. Слез на щеках не было, но они не высохли — конечно же вездесущий туман помог и в этом. — Ривер, если ты хочешь, я мог бы занести тебе еду в комнату, — учтиво предложил невидимый мальчик, но я уже собралась, так что отступать не была намерена. Меня выдавали только подрагивающие кончики пальцев, но это вряд ли кто-то мог заметить. Я всячески пыталась отстраниться от навязчивых воспоминаний, связанных с детьми моего предыдущего дома и мне это почти удавалось. С натяжкой. Надо себя чем-то занять, а то снова хлынут слезы. — Нет, нет, — для пущей убедительности я отмахнулась рукой, вторую же крепко сжимала моя маленькая девочка с дырой в груди. Да, у меня была такая же, только незримая ни для кого, кроме нее. — Со мной все в порядке.       Улыбка. Лживая и натянутая. Только для вида. Голова делает дерганные почти незаметные движения — последствия слез и как результат моего обмана. Черт, эта лыба такая фальшивая, что тошно! — Правда, — повторила я, потому как буквально чувствовала, что никто мне не верит. — Ладно, пойдем, — махнул рукой Миллард; голос у него был севший, хотя я уверена, что у меня был бы такой же, если бы я увидела подобную картину перед собой. Это больно даже для зрителей.       И наша процессия двинулась нестройным шагом. — Не молчите пожалуйста, — раздался в тишине высокий голосок Странной и Мил обернулся. — Что тебе рассказать? — Кто такие Рама и Ха? — подала голос я. — Ну мы в принципе не многим больше тебя знаем, — замялся он. Чтобы держать со мной зрительный контакт (это настолько остро ощущается, что мне не надо было даже лица его видеть, чтобы понять), юноша теперь шел спиной, то и дело спотыкаясь. — Они из Индии к нам прибыли на пароме с запиской, в которой и было что-то неразборчивое написано, что мол они не зря эти костюмы носят и тому подобное. Но мы видели их без масок в зеркало. — Как Медузу Горгону? — Ну да. Примерно так. У них кожа покрыта чешуей, желтые глаза с вертикальными зрачками и рот полный острых игольчатых зубов. В общем — не красавцы. Да и не говорят ни с кем кроме друг друга. Мурлычут там что-то себе тихонько, мирные они, тихие. И питаются… — на последнем слове он закашлялся, — явно фальшиво — но я четко услышала «кровью». Глаза постепенно начали вылезать из орбит. — Кровью?! — Тебе послышалось, — отмахнулся Миллард, повернулся к нам спиной и ускорил шаг. — Нет-нет, я четко расслышала, что они питаются кровью, — мы безуспешно пытались догнать длинноногого мальчишку, спотыкаясь на ровном месте. — Да, пьют они ее, что такого? — подала голос Сальма и особо сильно споткнулась на ступеньках, на которые мы вышли. Мне пришлось поднимать ее, подтягивая за руку и параллельно отряхивая ее платье. — Действительно, ничего же особенного, — подняла брови я, произнося на выдохе. Настроение, в котором хотелось только свернуться в углу и рыдать исчезло куда-то, чему я была несказанно рада. Поплачу в одиночестве, нечего такие эмоции — и напоказ, тем более в почти незнакомом обществе. — Ладно, закончили базар, Птица и так наверняка не в духе из-за нашего опоздания, — присмирил нас Миллард, а потом тревожно обратился ко мне: — Ты точно не хочешь остаться в комнате? — Нет, точно не хочу, — кивок. — Что ж, тогда добро пожаловать в цирк! — с этими словами он отворил массивную дверь. До меня тут же донесся возбужденный гомон самых разных голосов и стук столовых приборов о тарелки. — Что вас так задержало? Опоздали на четыре минуты сорок семь секунд, — глянув на часы, нахмурила брови Мисс Пи. Четыре минуты всего? Мне показалось, что гораздо больше. — Мы, — замялась я, но была перебита невидимым мальчиком. — Заблудились немного. — Кажется, с каждым днем я все ближе и ближе к одобрению твоего, Миллард, предложения, по написанию карты, — улыбнулась директриса, и юноша махнул рукой в сторону свободных стульев аккурат рядом с Эммой. — Присаживайся, — я кивнула и пристроилась рядом с девушкой. Подметила, что ноги и пояс у нее крепко притянуты к стулу кожаными ремнями. Зачем? Я оглядела присутствующих и заметила несколько лиц, которых до этого не встречала в доме. На Хью была одета москитная сетка, которую изнутри облепили жужжащие пчелы, а Герман сидел, почти полностью расправив крылья. Расстояние между его стулом и другими было в два раза больше, чем у остальных. Так же здесь была девочка в плотной черной маске, которая закрывала ее рот, и солнечных очках. Она над чем-то заливисто смеялась, перешептываясь с девушкой, которая представилась Бронвин, и когда первая открывала рот, казалось, что ее маска светилась изнутри. — Ты же здесь останешься? — спросил Гораций, кажется так его зовут. — Да, наверное. Если Мисс Перегрин позволит, — неуверенно ответила я, поглядывая на тарелки перед собой, на одной из которых был налит овощной суп, а во второй нечто отдаленно похожее на что-то из бобовых и, вроде, небольшая котлета. Только сейчас я поняла насколько голодна — желудок крепко скрутило. — Что за глупости? Мы всегда рады новичкам, — да, может Птица и странная во всех смыслах, но имбрина из нее чудесная. Она лучится заботой. — Ладно, приступайте к обеду.       Столовая наполнилась сосредоточенным стуком столовых приборов о тарелки. Я набрала в ложку бульон. Вкусный. Когда первое блюдо было опустошено наполовину, Миллард толкнул меня в бок, указывая на Ульриха. — Так в чем твоя странность? — его рука вытянулась и он взял кусочек хлеба с противоположной стороны стола. Весьма полезное умение. — Скорее всего ничего интересного, — отозвался вместо меня Енох, внимательно мне в глаза, ища там хоть какие-то эмоции. — Очередная посредственность.       Я изогнула бровь и на одно только мгновение мое тело целиком окутал туман, тут же стремительно исчезая. И вот, на моем месте уже сидит еще один Енох в такой же рубашке, с точно так же изогнутыми в презрительной усмешке губами. — Ну, я бы так не сказала, — наслаждаясь реакцией окружающих, произнесла я. У большинства из присутствующих глаза полезли на лоб, даже у самого уважаемого подражаемого, только директриса с невозмутимым видом продолжала кушать. Я же манерно и, учитывая в чьем облике сейчас нахожусь, немного по-гейски поправила волосы, откидывая крупные кудри со лба, и подмигнула подражаемому. — А что можешь ты? — Нечто посерьезнее твоих игр. Я мертвых воскрешаю, — в отвращении кривя губы, произнес юноша, а подумав, добавил: — Перевертыш.       Я аж задохнулась от возмущения. Ошарашеная, тут же спустила с себя морок, возвращаясь в свой прежний вид, внутри постепенно закипал гнев, грозясь вот-вот проснувшимся вулканом выплеснуть все накопленное и надуманное наружу. Заметив торжествующую улыбку Еноха я не выдержала. — Ты… да как ты смеешь?! Кто дал тебе право оскорблять меня? Я же не называю тебя… — Как? Некромант? — презрительно сощурился юноша, подаваясь вперед. — Давай, я же вижу, как ты хочешь это сделать. — Не собираюсь падать до твоего уровня, — тихо произнесла я, возвращаясь к столовым приборам. Не хотелось даже в глаза этому поганцу смотреть. — Куда уж ниже, — усмешка. Еще смеяться он надо мной будет. — А знаешь, — изогнула я бровь, заглядывая в темные очи, в которых видно больше того, чему Странный позволяет выходить наружу. — Ты именно такой, каким я тебя представляла с рассказов Эйба: весь в колючках, грубиян, но на самом-то деле слабенький. — Ты меня не знаешь, — шипит, словно змея. — И твой бред не обоснован, перевертыш. — Прекратите немедленно! — разрезал напряжение между мной и Енохом, которое уже начинало искрить, громкий голос Алмы. Она оглушительно и резко опустила на стол ложку. Гневный взгляд из-под нахмуренных бровей поочередно буравил каждого из участников спора. — Енох, сколько можно?! Прекрати из раза в раз новеньких задирать! Тебя никто не оскорблял и вообще не касался… А ты, Ривер, раз видишь, что он цепляется, зачем реагируешь?       Мы оба поерзали и, наморщив нос, вернулись к еде. В тишине раздался шепот Горация: — Джейк? Джейк! Ты проспорил, сегодня в восемь будем готовить тебе царский фуршет.       Якоб недовольно сморщился и одними губами ругнулся; кто-то за столом приглушенно рассмеялся, хотя звук был больше похож на гусиный гогот.       Весь оставшийся обед проходил в неуютной тишине. После него я путем недолгих уговоров была затащена в полутемную гостиную воспитанниками, что постарше. Видимо, они уже знают о том, что случилось со мной после встречи с Сальмой, и при любых попытках остаться одной меня пытались чем-то занять и вовлечь в компанию. Вот именно поэтому мы сидели на теплом ворсистом ковре в пропахшей пылью и старыми книгами комнате и каждый по очереди нес бред. — А я говорил, что мои сны сбываются! — никак не мог угомониться торжествующий Гораций, потрясая руками. — И что, ты все, что было за столом видел и слышал раньше? — спросила я, усаживаясь поудобнее, чтобы ноги не затекли. — Слово в слово. — И вот не могла ты промолчать, Рив? — недовольно вздохнул Джейк. — Как сам думаешь? Чтобы этот выскочка меня обзывал, а я молча это проглатывала? — Именно, — кивнул он. — Тем более ничего такого уж страшного он тебе не сказал. Просто перевертышем назвал. — Это самое обидное, что можно сказать такой, как Ривер. Грубое оскорбление, — вставил свои «пять копеек» Миллард, облокотившийся о подлокотник протертого кресла. Он подпирал голову рукой в перчатке и время от времени зевал. Вообще обстановка в комнате была какая-то вечерняя и уютная, что клонило в сон и свет излучала одна только Люсия: на ее милом юном лице уже не было ни балаклавы, ни темных очков; рот и глаза излучали яркий свет. Каждый раз, когда она говорила или зевала, комната озарялась ярче, проявляя на наших лицах черные тени, словно ужасающие маски. — И из-за твоей несдержанности я ем сердце Еноха, — потирая лоб, произносит Джейк, и у меня глаза на лоб лезут. — В смысле?!       Он молчит, только обреченно вздыхает. Молчат и все остальные, только на губах у Горация кривая ухмылка. У меня внутри все холодеет.