Туманизация

      Куклы пошли. Вроде как. Ну, не пошли, они на столе еще лежат, но лежат красиво, насколько это возможно, и с почти всеми конечностями. И мозг у Еноха идейками фонтанирует, снова он творит что-то, заперевшись в своей комнате самой дальней, где его не потревожит никто. Потому что будет в ближайшее время на душе спокойно хотя-бы примерно, а у Ривер нет. От этого улыбка коварная на губах. Довольный. Чтобы девка эта, что язык за зубами не держит, умылась. Слезами. Ибо слишком уж много она себе позволила. Незнание не даёт ей поблажек. В Оливию. Какая же мерзкая. А он запомнил — как такое забыть? — и ей отомстит. Месть — удел слабых и глупых? Блажь. Чтобы мстить искусно, по-настоящему больно и чтобы клеймом шипело в голове при попытке вновь рот свой раскрыть, нужна смекалка, ум пытливый, острый и настоящая сила. Чтобы в случае чего и себе на горло наступить, если покажется, что лишнего сделал.

Не бывает тут лишнего потому что.

      Так влилась в эту шайку-лейку, что почти своя. Еще одна змея в этом клубке гадюк. Енох не знает, что она там — уж. И все ужи заместо других, а мальчик напрасно в каждом видит врага, потому что главный и единственный здесь — он сам. В поиске всемирных заговоров, которые плетут за его спиной, он сам себя ранит. Глубоко и больно. Только не видит и не понимает. Что ёжик с колючками внутрь и наружу. Всех задевает. Каждому больно. Такой дурак и это не лечится. Ему бы услышать, как плачет перевертыш, потому что уверен — это лучшей музыкой будет. И думает, что сегодня проверит так ли это.

***

      Ночь была неспокойной, я ворочалась, а в голове то и дело всплывали воспоминания,вплоть до раннего детства, а спина покрывалась холодным липким потом. И только подойдя к окну и вдохнув несколько раз свежий воздух, я смогла по возвращению в постель заснуть. Мне повезло быть раз не жаворонком, так его гибридом с голубем, благодаря чему имела привычку вставать немногим позже восьми. А подъем был здесь стабильно в девять режиму, так что я спокойно умывалась, чистила зубы и принимала душ в одиночестве. Но у всего есть свои минусы: я, например, очень долго раскачивалась, полностью просыпалась как раз ближе к подъему. И сегодня я, зевая периодически, сидела на подоконнике и читала книгу, привезенную с собой из настоящего. Последняя часть «Орудий Смерти». Правда, захлопнула ее резко, прищемив палец, потому что вспомнила о Саломее. По коридору неспешно брели в разные стороны заспанные Странные и сильно походили на зомби.       Кукла лежала на кресле, но было в ней что-то, заставляющее сердце замирать от страха. Желто-бурое пятно на купальнике и пальцы, фарфоровые пальцы, обтирающие ткань. Я обмерла — не может быть такого. Он, конечно тот еще подонок, но не настолько.

Не настолько.

      Я на негнущихся от страха и волнения ногах подошла к креслу, ногтями впиваясь в обивку. Саломея села и внимательно глянула на меня своими голубыми глазами. У меня задрожали губы и горячие крупные слезы обожгли щеки. Стараясь справиться с волнением, я коснулась руки девушки. Все такая же твердая, но она перебирает пальцами с легким перезвоном, перехрустом фарфора. Нежно подняла куклу на руки и, заливаясь слезами, огладила волосы, точно обезумевшая от горя мать гладит погибшую дочь. Прижимая ее к груди я почти бегом поспешила в комнату, проглатывая всхлипы. На меня обернулась несколько человек я спрятала взгляд, а уже в комнате хотелось кричать и выть. Но я попыталась — хотя бы попыталась — взять себя в руки, когда положила Саломею на стол. Три слезы упали рядом, а я взяла в руки скальпель, разрезая к чертям кукольную одежду. Не жалко даже совсем, хотя я долго трудилась над пошивом этого. Там, в брюхе — прямоугольное отверстие с две фаланги пальца размером. Поддеваю и за фарфоровым квадратиком тянется странная слизь. Там оголенное сердце бьется, качает не кровь — воздух. Даже тянусь, чтобы извлечь его, но перепуганная не на шутку девушка мне путь преграждает руками своими. По губам читаю:

Не дай мне умереть.

      Действительно ли ты этого хочешь? Я утираю щеки грязными от той слизи руками и собираюсь с силами. Раз ты хочешь жить — нужно закрепить эту вырезку на твердом теле. Нужно найти застывайку…       Когда руки так трясутся и сердце бухает где-то в горле, аккуратно сделать хоть что-то невозможно почти. Я роюсь по полкам, опрокидывая склянки и рассыпая булавки по полу. Позже соберу, не наступить главное. В стеклянной бутылке коричневого цвета у меня находится заранее разведенная до нужной консистенции застывайка, которую я зачерпнула пальцами, перетирая на пробу. — Не вставай, — голос ровный, не дрожит больше, а слёзы почти высохли, только глаза от них болят. Будто сухие совсем. Кукла повинуется мне, только края «раны» ровные ощупывает, сердце не задевая. Соскабливаю с пальца светлую массу о край тары, которую ставлю на стол и заодно салфетки сухие беру с той же полки. Ими руки обтираю и фарфор испачканный. Эта жидкость пахнет резко, неприятно, тухло и спиртом. С органа натекло.       Я положила вырезку на место и промазала швы застывайкой. Мой выбор остановился на ней потому что девочка же жить хочет, а любую другую массу (даже полимерную глину) нужно запекать, а тогда внутри куклы мы получим жареное сердце. Погладила Саломею по голове, светлым волосам. — Все буде хорошо. Ш-ш-ш.

Я думала, что схожу с ума.

— Тебе так час лежать. Я скоро вернусь, а ты не шевелись, — укрыв куклу бумажным платком, я вышла. Меня терзало странное чувство, зарождающееся где-то в груди и разливающееся по всему телу. Смесь тревоги и ещё чего-то. Потери? Скорее всего. Сегодня умерла частичка моей семьи, что жила в сердце. Которую я носила в себе с того самого дня, как решила покинуть родительский дом и поняла, что не смогу вернуться. — Доброе утро, — раздалось над ухом, но, обернувшись, я никого не увидела. Улыбка слегка тронула губы. — Доброе, Миллиард. — Ты куда так спешишь? Эй, погоди. — К Еноху. — Куда?! — Я его на кол посажу, а сердце, если оно вообще есть, в банке заспиртую, — почти рык. Нос морщится непроизвольно и злость на моём почти детском лице — комично. — Даже так? Что стряслось? — Расскажу позже, — отмахнулась я, смущенно ежась от тепла, что исходило от его обнаженного тела. С каждым шагом мы были все ближе и ближе к комнате этого поганого самоубийцы и от уже совсем рядом с дверью, юноша требовательно развернул меня к себе лицом. Будто я что-то увидела. — Сейчас, Рив. Не стоит лезть с ним в стычки, — его голос тихий и своей вкрадчивостью много успокаивает даже. — Миллард, он Саломею грохнул! Сам можешь посмотреть — она в моей комнате, только не поднимай ее и в руки не бери. Не мешай мне, пожалуйста. — Теперь не буду, — рука, до этого сжимающая крепко моё плечо, исчезла. Я вновь могла действовать. Он, мало того, что был невидимым, так еще и ходил бесшумной кошкой, но мне, как девушке, живущей в петлях последние только двенадцать лет, подслушивать — в привычку. Странный медленно уходил. Я резко дернула за ручку, врываясь в комнату. Во-первых, тут было темно. Во-вторых, разрушая все мои представления об этом месте, холодно. Вот прям до мерзкого ощущения в позвоночнике. Казалось, окон тут попросту не было и в помещении гулял еще не согревшийся ночной воздух. Посередине комнаты стоял стол, весь чем-то облитый, испачканный до безобразия и протираемый только наскоро и кое-как. Понять, что дерево стола некогда было светлым практически не представлялось возможным. У стены напротив стоял стеллаж, точно такой же, как мой, только весь уставленный банками с разными органами (сердцами, чаще всего) и частями тел страшных безглазых пупсов. В дрожь бросало от подобного зрелища. Стойка с разными древними-древними хирургическими инструментами стояла подле. Я решительно сделала шаг вперед, окунаясь с головой в эту тьму, будто кофейную, обволакивающую в головой. Даже пахло тут чем-то таким, странным и немного шоколадным. Во мне все еще кипела, бурля магмой, злоба и я сделала еще несколько порывистых шагов к той самой стойке, которую резким движением опрокинула. От оглушительно-громкого шума заложило уши на мгновение и я недовольно зажмурила глаза. — Что ты здесь делаешь? — презрительно зашипел (он по другому говорить вообще умеет?) человек в тени и я осклабилась. Взяла в руки банку, закрытую фольгой, где в жемчужной жидкости плавало сердце. Какого-то грызуна, скорее всего. Меня толкнуло что-то в спину и я намеренно выпустила из рук склянку. Та звенящей хрустальной россыпью вперемешку с драгоценно-золотой жидкость. — Да что ты творишь?! — взревел Енох. В шаге от бешенства. — А что творил ты? Что ты сделал с моей куклой? — я тоже стремительно перешла на крик. — О, ты уже видела мое творение? Вижу, оценила. — Какое право ты имел?! — Ну ты же часто говорила, что будь она живая, было бы то, было бы это. Я решил, что так будет лучше. — Ты ее изуродовал! Знал же, что она для меня значит! — Последнее воспоминание о родителях, — фыркнул он, будто речь шла о чем-то невозможно мелочном. — Все мы здесь сироты… — И должны меня понимать! Сам же круглый сирота. Будто для тебя семья ничего не значила. — Это было почти двести лет назад и уже в далеком прошлом, — я широким взмахом руки со стола сбросила все. Кажется, там была какая-то недоделанная работа некроманта. Теперь я полноправно могу его так звать. — Каком к черту прошлом?! Знаешь на какую мысль все это наталкивает? Ну, мертвые родители и сын-некромант… — Закрой свой рот! — Или Оливия. Почему ты не воскресил ее? Или ты не только некромант? — я усмехнулась, а в темных глазах юноши стоял один только вопрос:

Какого черта ты ее упомянула?

      Четыре дня до этого. — Это самая дурацкая фотография из всех! — сквозь смех закатил глаза Гораций. Воздуха мне критически не хватало, но прекратить хохотать было просто невозможно. Я конечно понимаю, что когда в лицо светит беспощадное зенитное солнце, нельзя фотографироваться с нормальным лицом, но такую рожицу скорчить я не могла, даже съев полкило лимонов. В тот же миг, еще хихикая, я обратилась в мальчика с моноклем и попыталась повторить за ним гримасу. Неудачно, конечно же — говорила, что не смогу, но моя попытка вызвала у присутствующих очередной взрыв смеха. Эмма перевернула страницу фотоальбома, который я уговорила Странных мне показать, и на следующей карточке я увидела Еноха. Зараза, и тут он. Юноша даже не сидел на кресле, а вальяжно на нем развалился. Сбоку же стояла, сцепив руки в темных перчатках по самый локоть, будто закомплексовано, девушка. Рыжеволосая, как я могла догадаться, и с глазами на выкате почти, как у девушки в металлических ботинках. — И здесь он, — всплеснула руками я. — Куда ни плюнь — везде этот выскочка, — Мое тело окутал туман, моментально исчезая и перед компанией странных детей уже сидел О`Коннор. Не я. — Ты ничтожество, жалкий перевертыш, — повторила я манеру Еноха щуриться и шипеть. По приступу хохота, разразившегося в комнате, я на смогла понять действительно ли мне удалось повторить за парнем, или же вышла неудачная пародия. — И вообще смотрите на меня, вы — ничто, по сравнению со мной. — Один в один, — одобрила Бронвин, лучисто улыбаясь. — А это кто? — я ткнула в фотокарточку и в ту же секунду обернулась той девушкой. Улыбки сошли с лиц присутствующих. — Что случилось? — Я все расскажу, только стань обратно собой, — пообещал Миллард и я, конечно же, повиновалась. — В общем, это Оливия. Она погибла, когда мы вызволяли имбрин. Замерзла насмерть из-за странности одной твари. — И была влюблена в Еноха, — добавил Джейкоб. — И вроде как взаимно, — ухмыльнулся Хью. Из-за него вокруг жужжали без остановки пчелы, иногда назойливо кружа вокруг лица. — Занятно… — протянула я.       Как оказалось, в щелку приотворенной двери некоторое время за нами наблюдал Енох, привлеченный шумом. Он видел и мое кривлянье в его облике и то, как я на время стала Оливией. Последнее бесило юношу гораздо больше первого и это вызвало у нас очередную стычку. Настоящее время. — Закрой свой поганый рот, — выделяя каждое слово прошипел Енох. — Больно? Больно? Вот и мне больно. Почему ты такой? Ну почему?! — обойдя стол, я растоптала, точно недоспелое яблоко, еще одну бутылку. Носки вмиг пропитались вонючим спиртом, окрасив их в грязно-желтый.       Сперва он дернул меня за руку. Резко и больно, что вскрик недовольства я едва в себе подавила, увидев взгляд О`Коннора. Безумный абсолютно. Такой, что дрожь по телу и волосы даже дыбом на затылке. Потом толкнул к стене. Я не совладала с собой и впечаталась в нее головой с уханьем. Шишка будет. И Енох навис сверху грозно и неумолимо, как гора. Дышал еще так прерывисто, глубоко. От его тела жар исходил и волны гнева, которые я в себя, точно земля ток от молнии, впитывала. Страшно в глаза ему смотреть, но я смотрю с неким вызовом даже. Там такая буря эмоций, что вот-вот меня волной захлестнет, утопит в себе, в глазах этих карих. Глубоко. Его руки — по сторонам от меня упираются в стену и не дают прохода, да и кем я буду, если просто так возьму и сбегу? Сама себя сгною. Заживо. Съем даже без столовых приборов — руками. Дыхание некроманта обжигает кожу, словно духовку, разогретую до тысячи градусов открыть прямо перед собой, вглядываться в алые от жара печи части тела новой фарфоровой леди. — Боишься? — выдает он неожиданно и тихо. — Тебя? Еще чего, — моя бравада настолько фальшива, что сама ворочу нос. Как от девушки с губами, накачанными силиконом. Как от не самой лучшей куклы с нарисованными глазами, фото которой пытаются выдать за почти произведение искусства. — Зря, — косая ухмылка трогает его губы едва заметно, а в глазах — насмешка. Дерзкая и колючая, такая страшная, не сулящая ничего хорошего совсем. — Устроишь мне счастливую жизнь? — голос предательски дрогнул разово. Вокруг органов змеей обернулась мерзкое чувство. Если его можно было бы потрогать — было бы липкое. — Можно сказать и так, — усмехнулся он. Косо, криво и дерзко. Мерзко. — Ты же не бьешь девочек. — Сделать больно можно разными другими способами и раз ты просто так не понимаешь, я буду действовать по-другому. — В долгу не останусь, будь уверен. Что бы ты там не задумывал, — практически выплюнула я и, от резкого поворота головы ударив Еноха волосами, стремительно покинула комнату. Благо, его руки мне больше не представляли существенной преграды. Сердце било громким набатом, словно вот-вот сломает ребра, а в ушах гудело оглушительно громко. И пальцы холодные. И губы дрожат. И тошнит от этого поганого волнения. Чтоб его, этого некроманта-самоучку.       На завтрак я пришла чисто из принципа, чтобы О`Коннору не давать лишнего повода зазнаваться, хотя их и без меня предостаточно. Есть совсем не хотелось и больше скажу — беспощадно мутило. Юноша всю трапезу на удивление всем молчал и Мисс Перегрин даже справилась о его самочувствии. Миллард же просто толкнул меня локтем в бок, одобрительно кивнув.       Вообще сегодня Енох сидел где-то и не отсвечивал особо, не вылазил из своей норы и обещание не спешил воплощать в действие. А я после завтрака открыла настежь дверь, наслаждаясь приятным гомоном со всех сторон и достала старую акварель. Кисти тонкие, те же, которыми я расписываю кукол, но недолгое рисование нормальными красками им никак не повредит. В принципе, расписывать рисунки ничем кроме этой жидкой растекающейся в разные стороны краски я не умела, потому что с самого раннего детства только такие краски у нас в доме водились. Ну и еще надглазурные*, но писать ими по бумаге нельзя. Поэтому рука оказалась заточенной только под две разновидности красок. Набирая побольше воды на кисть, я размазываю по плотной бумаге красный цвет. Рисую мак. Цветы и акварель — идеальное сочетание. Ну, еще небо, которое в этот раз я обошла стороной.       Я подула на наспех набросанный рисунок и рядом лайнером нарисовала ровных птиц, устремляющихся ввысь друг за другом. Как-то в интернете я наткнулась на тему под названием «Акварельные татуировки» и сильно этим делом заинтересовалась. В принципе, те же самые рисунки, только на коже, но выглядит невероятно красиво. Завораживающе.       Я даже не заметила, как в комнате оказалась вездесущая юла Клэр, но Саломея, которую я уже приодела и швы эти уродливые ей покрыла лаком специальным, исчезла со стола, спустившись, видимо, по шарфику, который я ей постелила. Он шел от стола до самого пола, чтобы девушка могла самостоятельно передвигаться по комнате. Вообще она оказалась на редкость крепкой и ловкой, почти беспрепятственно исполняла разные трюки, достойные гимнасток. Но ей не нужно было дополнительно растягивать связки годами — благодаря резинками, что позволяли ее шарнирам гнуться и не распадаться на запчасти, она и на шпагат могла спокойно сесть. А благодаря кожаной подложке между шарнирами, они не стирались, что тоже, несомненно, плюс.       Девочка неожиданно подкралась со спины и я от испуга даже выронила кисть. Она оставила голубой неуклюжий мазок прямо посреди красивого цветка. Жалко, конечно, но он и так не особо хороший получался. — Что рисуешь? — я испуганно выдохнула. — Черт, ребенок. Ох, тебе бы колокольчик на шею повесить. Не смешно, — укорила я девочку, глубоко дыша от испуга. Как так можно? — Смотри, — Я привлекла Клэр к себе поближе и показала рисунки на отдельных листках, что валялись на столе несуразной кучей. Все подтекшие и какие-то спокойные, но так я и задумывала. Один только мак такой агрессивный, выделяется на фоне остальных. — Это не просто рисунки. Акварельные татуировки. Ну, грубо говоря, эскизы для них — я не тату-мастер все же. Их накалывают иголками, — она взяла в руки один из многочисленных листков, на котором пестрела всеми цветами радуги сова. — Но я думаю, что и простыми красками их тоже можно рисовать. Прямо по коже. Но минус есть — они очень жидкие, текучие прямо. Вот тут, видишь, капля? — Я указала на погрешность в запоротом упавшей кистью голубом цветке. — Так быть не должно. Чтобы были красивые переходы цветов, акварель сильно разбавляют водой. — Эмма может высушить, — не растерялась Странная. — Если я ее приведу, нарисуешь мне? — На коже? — бессмысленное уточнение. — Ну да. — Веди, — махнула я рукой. Пускай, я не против. Чем больше народу — тем больше, я не одиночка никак. Ну, временами только. Взяла салфетки, пока Саломея карабкалась ко мне на стол по этому злополучному шарфу, и я подумала, что нужно как-то больше адаптировать все для девушки, раз она жить так намерена. Напрасно это — жить больно и тяжело. В два раза это приумножается, когда в жизни человека появляется слово «Странный». Это как клеймо. Здоровущее такое, что алеет на лбу прямо, чтобы каждый видел. А некоторые закрывают его челкой, но разницы нет: все равно рано или поздно все всплывает наружу и таких люди не любят. Потому что боятся. Потому что не понимают. В этом мире не принимают темнокожих, что уж говорить о нас? Рано. Ещё пару тысяч лет стоит подождать, прежде чем в свет соваться и кричать во всеуслышание о том, кто ты есть. Так это все сурово и так узки рамки, за которые переступать нельзя категорически, что руки невольно опускаются. Почему все так? Чоп-Чоп любит странных с геями сравнивать, а я с ними — его. Потому что манерный весь такой, жеманный, но не об этом речь. Syndrigasti не устраивают парады, потому что знаю, чем это чревато. В этом плане у нас разительно больше мозгов, чем у участников ЛГБТ-сообществ, но их тоже не сложно понять. Надоело прятаться. Нам тоже и, наверное, если бы опасность Странным представляли одни лишь люди, было бы другое дело, а так… Пустоты. Такие мрази. Без мозгов и невидимые, потому что если бы их можно было разглядеть — передохли все в первое же столетие. Но одного Эйба не хватит на всех, поэтому мы и ныкаемся по петлям, обрекая себя на вечную юность без прогресса и мучительную смерть вне временной петли. Как наркомана без дозы, нас будет ломать, пока не пополам. И тогда все. А я — резина. Меня гнет, мнет, но не ломает. Только голова болит до потери сознания, когда должно случиться старение. Адское чувство. Моей знакомой, что торгует разными побрякушками и украшениями, как-то посчастливилось это лицезреть. Сквозь огромные чёрные пятна перед глазами, мне удалось разглядеть насколько сильно она побледнела. Позеленела вообще-то, она ведь чёрная. Кажется, я уже со всеми водилась. Глория, хоть и не такая, как я, но обо всем достаточно хорошо осведомлена от своего мужа — тот с животными общается. И безрассудно живёт в настоящем после года в «целом дне каждый день». С такими замашками, мол его не тронут, мужчина недолго продержится в мире живых и хоть чисто из интереса я бы сделала что-нибудь такое незначительное, типа суккулентов маленьких из полимерной глины, которые так хорошо расходятся, чтобы глянуть на эту безумную парочку.       Сперва ад, а потом проходит. Адаптация что-ли. Но час мучений я переживаю с трудом. Благо, из носа кровь еще не идет, как было раньше — слабые сосуды как-то сами по себе прошли. Тогда одежда вся была в пятнах уродливых, заскорузлых, твердых, рдяных. В такие моменты нужно иметь рядом с собой кого-то, кто знает что делать и, не задавая лишних вопросов, поможет. Я обычно пережидала «бурю» у Эйба или Чоп-Чопа. У этой двухметровой кучерявой швабры вполне уместное для такого торгаша, как он умение: внушение какой-либо воли. Навязывание, как это зову я. Правда, дистанционно не действует, а то иначе я бы штамповала кукол по корявым описаниям толстосумов, что являются в этот «Кукольный салон» по направлению своих избалованных деток. Некоторые приходят даже с отпрысками под ручку, что не прекращая качают права, и начинают делать это там, обычно, когда я сижу и точу «утиль»*, ожидая обжига следующей партии. Тогда начинается жара. Господа отправляются в далёкие дали прямейшим рейсом с подробным объяснением пути, а эти личинки людей меня тихо — но чаще громко — ненавидят и своими писклявыми голосами, обычно при этом ещё поедая конфетку, визжат родителям, что надо всем в лепешку разбиться, но «заставить тетю» сделать им куклу. Это уже даже больше не невозможность сделать хорошую работу по чужой идее, а принцип. И вообще чего они все именно ко мне сбегаются? В Великобритании нет других кукольников?       В мои мысли стрелой ворвался возглас Клэр, оповещающий о ее прибытии с девушкой, что воздухом управляет. — Внятно донести до меня мысли Клэр не удалось, может сама тогда объяснишь, что это за супер-пупер-важное дело? — спросила Эмма, и я хотела сперва предложить ей присесть, но после вспомнила, что для этого ей нужны фиксаторы и просто вкратце пересказала диалог с девчонкой этой непоседливой. Девушка уже открыла было рот, чтобы ответить что-то незначительное, но заметила Саломею, которая вертела в руках кисть ещё сухую, которую я пока не использовала. — Это… — я усмехнулась, оборачиваясь к кукле. — Как? Я, кажется, с ума сошла. — Нет, не ты одна. — Саломея ожила! — воскликнула Клэр и подхватила фарфоровую леди в руки. Слишком резко, и последняя заколотила своими хрупкими ручками по пальцам девочки, раскрывая рот в беззвучных восклицаниях. Говорить она не может. Азбуку немых с ней выучить что-ли? Позже. — Благодаря нашему общему знакомому, который посчитал, что так лучше будет. Мерзавец, — последнее слово я выплюнула с презрением. Эмма закусила костяшку пальца. — Это ужасно, Ривер. Ты ведь не ходила к нему? — Ходила, — как-то раздосадованно выдохнула я, собирая эскизы в кучку. — И все высказала. Покидалась вещами. Ничего особенного. Клэри, положи ее и идём сюда. Я, кажется, придумала, что мы будем рисовать. — Я Клэр! — Не Кларисса? — девочка возразила, помотав головой и скорчив гримасу. — Ну ладно. Вообще, я бы это на спине нарисовала, но тогда никто не увидит. Подожди-ка, прелесть, повернись. Хватит места.       Я любила размышлять вслух. Иногда, когда оставалась одна, могла часами вести беседы с самой собой и кто заставал меня за этим делом, называл тронутой. Пусть так, но я знала правду и пропускала подобные реплики мимо ушей. — Забирайся на кровать. С ногами давай, это долго, — я же прихватила с собой палитру красок, кисть, уже намоченную и стакан с грязной водой. Не слишком уж, чтобы ей нельзя было разводить акварель для рисования. Поставила стакан — он, кстати, оказался на редкость нарядным: белый, словно фарфоровый, по кругу увитый шипастой розой, ведь только такой я сумела нарыть на кухне — на полку пониже, чтобы на уровне был, и линер долго выискивала среди беспорядка на столе. Рисунок не должен быть очень водянистым и растекающимся. Пока я намечала тонкими штрихами чёрного линера на голой коже границы и примерный вид рисунка, Клэр играла с куклой в ладушки. Девушка — руками, а Странная пальцами. — Ну тебе может присесть? — не выдержав, обратилась я к Эмме, на что она развела руками. — Как ты себе это представляешь? — я подумала, потом подумала ещё и, стремительно соскочив с кровати, из-под книг, которыми он был придавлен, взяла длинный шарф с фиолетовыми переливами, а затем указала на стул. — Гениально.       Девушка придвинула стул поближе к нам и наконец села, туго затянув шарф, что обернула вокруг сидушки. Саломея тут же, подбирая все подолы своего нарядного платья почти средневекового (моя страсть), подбежала к ней и, забравшись на колени, принялась жаловаться. Кукла, как могла, пыталась разъяснить, что с ней такое творил чертов некромант и комично весьма потрясала маленьким кулаком в сторону двери. Она пальцами очерчивает на корсете, что тонкий стан ее утягивает, прямоугольник аккурат по контуру вырезанного куска, а девушка, что легче воздуха, сочувственно кивает. — Он вырезал из тебя квадрат и вставил туда сердце? — кукла кивает и лицо у неё горестное, что будь человеком — заплакала. Она горло сжимает хрупкими ручками. — И говорить не можешь? Какой кошмар. Но Ривер же тебя вылечила? — Фарфоровая леди задирает юбки и показывает уродливый шов внизу живота. Я подмечаю, густо набирая на кисточку акварель, что застыла смесь хорошо. На кожу краска ложится неплохо, но лучше будет, если обезжирить прежде кожу. Но ни спирта, ничего такого у меня нет, а я, немного погодя, вспоминаю, что у Еноха есть, но пусть он к чертям катится. А лучше немного подальше. Туда, где должны оказаться все господа, что являются к Чоп-Чопу с заказами на кукол моего авторства. Да, именно там ему и место. — Рив, что ты ему сказала? — раздается неожиданное. — Много не самых приятных и хороших вещей. Вот сюда подуй, — я указывают на одну из цветастых бабочек, а заметив выражение лица Эммы, прикладываю палец к губам. — Вы чего там секретничаете? — недовольно восклицает Клэр и я едва не прыскаю. — Ничего. Я просто попросила Эмму не рассказывать раньше времени, что я такое рисую. — Ну, а вдруг ты там пишешь, что я дурочка, — возражает она и я уже в открытую смеюсь, когда кисть промываю. — Будь уверена, не пишу. Скажи, Клэри, тебе нравятся бабочки? — она энергично кивает. — А летать ты бы хотела? — Как птичка? Очень-очень. — Теперь сиди и думай, что же я такое нарисую.       Озадачила, блин, ребенка. Вообще, я уже несколько раз делала подобного вида зарисовки, например, на полях тетрадей и теперь мне выдался шанс перенести это туда, где будет смотреться, как влитое. Очень удачно девочка сегодня пришла в сарафане на лямках и нужный мне участок кожи был как раз свободен. За процессом мы с Эммой болтали о всяких мелочах типа того, что носят в моём времени девушки или как делается та или иная часть куклы. Я пыталась разъяснить устройство телевизора, но удалось плохо, хотя девочка с двумя ртами заявила, что все прекрасно поняла. Ещё я очень надеялась, что рисунок не растрескается спустя несколько часов, иначе все пойдёт коту под хвост.       Краем глаза я уловила движение в коридоре, а затем и голоса приглушенные: — Пойдем, пойдем. — Да подожди ты, чего это они там делают.       И в дверном проеме показалась голова. Озорная такая, с очками дурацкими, будто бы летчика, на лбу. Хьюго. — Мне Ривер татушку делает! — не дожидаясь характерного вопроса, воскликнула девочка и заерзала на месте. На удивленно-вопросительный взгляд выпученных глаз, я пояснила: — Рисую. Акварелью. Никаких иголок.       С кличем «Покажи», он вихрем ворвался в комнату и, сбуровив покрывало, буквально запрыгнул на кровать. Чтобы линия косой не вышла, я убрала кисточку. Подальше от греха и Хью. В стакан с водой. — Вау. Это типа воздушный шар? — Тише, не озвучивай ничего, — зашипела на него «мой вентилятор». Парень сделал умное, как мог, лицо и кивнул. Второй юноша, которым оказался никто иной как Джейкоб, устало прислонился к косяку, ожидая друга. Но тот примостился рядом со мной надолго и, видимо поняв это, Якоб выдыхает немного раздраженно и сам заходит девчонке за спину, разглядывая рисунок. Я как раз указываю Эмме, куда нужно подуть. Когда парни обнаруживают Саломею, которая уже перестала делать вид, что спит, свернувшись калачиком на коленях девушки, начинается такое шоу, что цирк дю Солей позавидует. Расспросы, вопросы, а я толком ничего и не отвечала — за меня это хорошо делали остальные присутствующие. Под шум и кипишь вокруг, Эмма поинтересовалась робко, смогу ли я и ей что-то нарисовать, а я согласилась, потому что сама хотела давно и уже даже придумала что. Только в эту авантюру надо было как-то вовлечь Джейка, но это уже не моя забота была.       Спустя минут двадцать от начала работы, я уже, взбалтывая совсем темную и грязную воду, ополаскивала кисточку, а Клэр, стоило только мне ей сказать, что с рисованием закончено, с реактивной скоростью рванула к зеркалу, вертясь перед ним и так и эдак, чтобы разглядеть мою работу. Я же пыталась всячески ее урезонить, чтобы она не сильно пока гнулась, но девочку, кажется, и конец света не остановил бы. Порывшись немного в чемодане из-под кровати вытащенном, я среди барахла, которое я пока не придумала куда деть, нарыла маленький совсем баллончик с лаком для волос. Вот его, пластилин и лезвия я взяла, а из одежды с собой тащила только несколько пар носков, шарфик и пару платьев, которые можно запихать спокойно в какой-нибудь боковой карман. Ненормальная. Вообще, для кукольника лак — не самый нужной предмет, но если я вдруг решу делать стоячий воротник или что-то подобное, придётся облить его лаком. Та же история с большими прическами мудреными или теми, в которых волосы должны быть жесткими и блестящими. Отсюда такой маленький размер банки — не особо часто я так заморачиваюсь. — Дыхание задержи, — почти приказала я и сбрызнула рисунок на ее спине. Девочка закашлялась и поспешила уйти из места, где сильно и резко пахло. Довольная моей работой, Клэри убежала хвастаться. Вышло действительно неплохо: в меру темные, в меру яркие бабочки буквально друг на друга находили, а внизу в корзинке стояла девочка и глядела вверх, на насекомых. Они были к этой корзине привязаны стропами. Эдакий бабочковый шар, как альтернатива воздушному. Глядя на эту непоседу, у меня часто проводится ассоциация с бабочкой. Яркой и пестрой, но такой хрупкой. Что каждый раз из рук исчезает, стоит попытаться ее поймать.       Уговоры Джейкоба на рисунок были чем-то странным. На любые мои попытки он отвечал категорическим отказом с криками «Какой там, это все девчачье, нарисуешь мне какую-нибудь фигню» и в таком роде. Но стоило Эмме построить глазки и пару раз повторить просьбу, как парень сдался. Я еле содержалась, чтобы не засмеяться. Вообще, глядя на эту пару, я вижу слишком идеальное сочетание, слишком идеальные отношения. Кажется, что так не бывает и я бы не верила, если б это прямо перед глазами не разворачивалось. Как в мелодрамах таких с обилием розовых соплей и обязательным хорошим концом. Как в книжных романах, которые так любила моя мать. Как в другой, не нашей реальности. Но я более чем уверена, что и у этой парочки есть свои скелеты в шкафу и не все так идеально, как кажется на первый взгляд. В любом случае играть идеальные отношения у них получается.       Я как и в прошлый раз начала работу с наметки образов. На запястьях, прямо по венам. Выпуклым у Джейкоба и ярким у Эммы. Сразу же сыпятся разные догадки касательно того, что такое это будет в итоге, но я сосредоточенно молчу. Молчу и когда вместе с маленькой девочкой с белокурыми локонами в комнату буквально втекает толпа. Тут и Гораций, и Ульрих, и Люсия, и Фиона. Даже мрачная девушка с четырьмя парами рук у стены присела, не заинтересованная ни в чем, будто чего-то ожидающая. Говорить мне ничего и не пришлось — на все вопросы отвечали за меня, а Саломея была в центре внимания, безусловно. В итоге народ поделился надвое: тех, кто внимательно наблюдал за процессом рисования и тех, кто следил за представлением, которое устроила на полу кукла. Она крутилась-вертелась на месте, танцевала, а потом, при помощи Люси, которая достала по просьбе фарфоровой девушки коробку из-под постели, примеряла один за одним наряды, устраивая чуть ли не показ мод. Выпендрежница мелкая.       На руках вырисовывались постепенно Динь-Динь (у летающей девушки) и Питер Пэн (у видящего пустот парня). Пестрые, яркие, переливающиеся множеством цветов, как палитра, в которой краски смешивают. Подтеки я вытирала сухой салфеткой, как той, которой я куклу застывающую накрывала.       Так было странно на душе, будто бы мягко и тепло. Как когда я вечерами сидела дома у витрины и пила какао, укрывшись мягким пледом, который пах мамиными духами, и наблюдала, как за окном заходило солнце. Алым, точно кровью, свет его растекался по крышам низеньких, чуть покосившихся домов, тонкими струйками, смешиваясь с пылью на каменных дорогах, тек по переулкам, как ручей по весне. А за спиной родители стругали очередную куклу, между собой почти что перешептываясь — в нашей семье не было принято громко говорить, топать и бегать по дому, в прочем, на маленькую меня это распространялось едва ли. Так же я чувствовала себя, когда, будучи совсем маленькой девочкой, болела, заходясь то и дело надрывным кашлем и от мелкой дрожи сотрясаясь, — поднималась высокая температура и сильно морозило — мать укладывала меня спать, плотно подтыкая одеяло со всех сторон и, чтобы я, измученная хворью, скорее уснула, гладила по лбу и пела колыбельную. У нее голос был такой звонкий и в тоже время убаюкивающий, чарующий, а в глазах уставших, окруженных морщинками — улыбка. Та песня засела у меня в голове на всю оставшуюся жизнь и если (в жизни Странного человека дети являются под предлогом «если», а не «когда», потому что петли, пустоты и вечная опасность — наши спутники вечные) у меня появятся дети, буду петь им ее. Это колыбельную, про белую кошку.

Кажется, что я снова семью обрела.

— Эмма, подуй вот сюда, — я бережно указала пальцем на нужный участок и ополоснула кисть. Когда рисунок высох, я сказала им отвернуться и последним штрихом сбрызнула все это лаком для волос. Резкий запах наполнил воздух и захотелось скорее от него избавиться, но предстояло лишь дожидаться, когда он выветрится сам. Маленькая фея и мальчик, который никогда не повзрослеет, как и все мы, стремились друг к другу, все выше и выше взмывая.       До самого обеда я разрисовывала то тех, то других и перед глазами цветы уже рябили, а в комнате уже, кажется, почти все воспитанники Птицы сидели. От непрекращающегося галдежа в ушах стоял звон, но ничего поделать я не могла. Фионе разрисовала руку всю до плеча нежными цветами, а на шее — две пчелы, из-за чего она покраснела, но не отказалась от рисунка, даже наоборот — носила его с какой-то гордостью. Люси — Луну на тыльной стороне ладони. Хоть что-то темное и не излучающее свет будет на ней. У нее. За временем, конечно, никто не следил и в конце концов в дверях показалась Мисс Сапсан. Она ничем не выказывала своего появления, тихо наблюдая за нами и о том, что она стоит у косяка все узнали по возгласу Люси. — А Ривер нам татушки делает, — заявила Клэри, демонстрируя рисунок на спине, а я поспешила заверить директрису: — Это акварель, ничего такого. Сойдут после первого купания, — а про себя добавляю, что если только хорошо мочалкой тереть. Алма проходит в комнату и внимательно оглядывает рисунки на телах Странных, отмечая, что сделано хорошо. Это, конечно, льстит. Но от цепкого взгляда ее не укрывается и танцующая без устали на полу Саломея. — Я думала, она просто кукла. — Так и было до недавнего времени, — немного печально отмечаю я, завершая последний на сегодня рисунок. Вообще я несколько раз и Талии предлагала, но она, что было ожидаемо, отказалась, продолжая сидеть у стеночки и что-то выплетать из бледных нитей. Что она тут делала, раз ей было так скучно, я понять не могла. А Птица изменилась в лице, догадавшись что случилось. — Ничего такого. Не стоит заострения внимания. — Хорошо, — я не очень ей поверила, но постаралась не подать виду. — Дети, жду вас через пять минут на обеде.       Огласив все, что хотела, она ушла, а вслед за ней разбрелись и остальные. Кто-то раньше, а кто-то позже, но в итоге я осталась одна в комнате с Талией. Лишь убедившись, что мы одни, она плотно закрыла дверь и приблизилась ко мне. Из кармана она достала какую-то карточку и отдала ее мне. Это оказалась старая замыленная фотография с жутко потрепанными краями. На фото был мальчик лет десяти с налобной лупой, поднятой на голову и вроде бы отверткой в руке. Он ковырялся в разобранной плите уже на черта не похожей и я конечно же узнала его. Маленький гений Монти. И такой высоко развитый мозг — его странность. Шерлок Холмс Странного разлива. Действительно, утаить от него нельзя было ничего, только вот не был мальчик таким черствым и безэмоциональным, как тот же самый детектив, каким его представляют в сериале. Обычный милый мальчишка с тягой к знаниям. Цыганенок. — Знаешь его? — я повертела фото в руках и на глаза навернулись слезы. Самые настоящие. Не получается у меня быть сильной, как бы я этого не хотела. — Знаю конечно. Это Монти, он со мной был в предыдущей петле. — Где он сейчас? — все это больше походило на допрос, но если Талия что-то знала о нем, я должна была узнать. — Я нашла только его и мы вместе прятались почти месяц. Потом он прибился к какому-то табору, а я пошла дальше. Монтгомери сказал, что с ним все будет хорошо и… Ты его знаешь? С ним что-то случилось? — Я это у тебя узнать пытаюсь, — одной из многочисленных рук она поправила вьющиеся волосы, что почти полностью закрывали глаза и половину лица, а потом взглянула на меня. Все внутри замерло. — Ты… — Его фамилия Шейн. Как и моя. Монтгомери — мой брат.