Туманизация

Она хочет найти общий язык. Это видно слепому, это слышно глухому, об этом говорит немой. Только выходит у неё, честно говоря, погано. Хотела бы помириться — сделала бы вид, что впечатлена и удивлена боем марионеток на столе. Вообще-то эти экземпляры — одни из лучших. А она, белея, пряча взгляд и трясущиеся руки, называет их ужасными. Мерзкими. Не одобряет. Оливия была другой. Ее это представление из раза в раз приводило в восторг, заставляло буквально прыгать на месте. Впечатлительная. Такая девчонка. Еноху не нужна ее дружба. Еноху не нужно ее общество. Еноху не нужна Ривер. Он мог бы — с удовольствием — продолжать подкалывать ее, цеплять, с упоением наблюдая за тем, как девушка меняется в лице. Но ей хочется со всеми дружить. Но ей хочется быть каждому приятной. До тошноты приторная девочка. Слаще самой Оливии. От таких мутит. Еноха от неё мутит. И сдался ей этот некромант? Енох не понимает. И Ривер тоже не понимает. Для каждого из них это загадка. Просто юную Странную мать учила прощать, не злиться, потому что все — бумеранг. И, наверное, перевертыш просто хочет счастья себе. Не хочет хмуриться недовольно каждый раз, когда встретится взглядом с темными карими глазами, не хочет просыпаться с липким чувством неприятным, предвкушая очередную ссору. Она устала. Она — не Енох. Ее это не забавляет. Юноша в тот день перед сном думает, что, может, стоит поглядеть, что выйдет из этого, потому что так долго ехидничать, ненавидя весь мир и показывая это всем, он тоже не сможет. Не железный. Устал раз за разом себя ложкой выедать. Это как-то пусто уже. Интересно, что выйдет из скудных попыток перевертыша.

***

Птица ругается из-за того, что я не высыпаюсь, а мне критически необходим ещё один час в сутках, потому что за сегодня нужно полностью вычистить куклу в фарфора и оттащить ее Чоп-Чопу. Ещё оказалось, что если спать почти час, то то, насколько тебе плохо, будет сложно выразить цензурными словами. Я не являюсь на завтрак, а просто, зевая каждые сколько секунд, забираю блюдо с едой под недовольный взгляд Птицы и обеспокоенный Милларда, Эммы, Джейкоба. Енох на меня не смотрит, но я к этому и не рвусь. Пускай. Насмотрится ещё, целый день впереди. Но я больше работаю, чем ем и не замечаю, как хлопает дверь за тихим гостем. Пища почти не тронута. — Выглядишь, будто сбежала со своих похорон, — подмечает Енох с присущей ему ухмылочкой. — Мне нужен ещё один час в сутках, — отзываюсь я почти безучастно. Устало. Глаза болят. — Не успеваешь? — почти довольно. — Критически. Сегодня нужно вычистить куклу и отнести ее Чоп-Чопу на обжиг. — В будущее? — Настоящее, Енох, — от его имени непривычно. Неприятно. Коробит. — И будет хорошо, если ты сходишь и скажешь об этом Птице. — М, а тапочки тебе в зубах не принести? Сходи сама. Ну да, в принципе, на иное я и не рассчитывала. Юноша, наверное, поняв, что сейчас я слегка занята, молча изучал книгу с короткими перерывами на язвительные комментарии в адрес исключительно истории. — Стоп. Тут что, геи? — недоуменно спросил он у меня немного севшим от удивления голосом. — Тебя что-то смущает? Современное общество активно пропагандирует толерантность к сексуальным меньшинствам, — сдерживая смех, поведала я. Приятно было не чувствовать отторжения (по крайней мере такого явного) в свой адрес. Правду говорят: человек — существо социальное. — Я не пойду с тобой в будущее, — отрезал он, а я рассмеялась. Иногда парень шутит весьма смешно. Но чаще это выходит чёрный юмор, который я не понимаю. — Да ладно. Неженка. Что в геях плохого? Такие же люди. — Не думаю, что стоит развивать эту тему, — ох, пуритане в чистом виде. Общаться с ними всеми достаточно тяжело, будучи взращенной немного в других рамках поведения — приходится постоянно себя одергивать, чтобы не сказать лишнего. Я чувствовала себя слишком развязной рядом с ребятами, которые и слово секс-то произносят, краснея (так вела себя Эмма). Одним из стеков я старалась как можно менее заметно убрать следы стыков, когда в комнату, не удосужившись постучать, беспардонно вошёл кто-то. Игнорируя недовольный бубнеж Еноха, этот кто-то подошёл к моему столу, не отбросив тени. — Худеешь? — ехидно спросил Миллард, видимо, имея в виду тарелку с почти нетронутым завтраком. Я демонстративно почерпнула ложкой немного овсянки и, не жуя, заглотила. — Ага. Ненавижу каши. Худшее, что могло придумать человечество, — юноша рассмеялся и протянул руки в перчатках к моим моделькам. — Даже не думай. Они сырые. Помнешь ещё, ни дай Птица, потом все переправляй, а я и так чувствую себя загнанной лошадью. — Это лицо меня пугает, — заявил невидимка. — Ты это сейчас про куклу или Ривер? — встрял Енох. — Про тебя, — ответила я с улыбкой. К такому, оказывается, привыкаешь, как и к многим другим вещам. — Я вообще пришел не за тем, чтобы слушать ваши перепалки. Что за сообщество Странных, которые живут вне петель? — Да так, сборище идиотов без предводителя. Там Чоп-Чоп состоит, хотя это громко сказано. Есть ведь те, кто «это благо несёт в люди». Случалось мне встретиться с одним из таких. Птица упаси ещё раз так сдурить. Думала, он меня на сувениры порвет. Такой активный, блин, — я ещё раз шмыгнула носом, прочищая в ноге из фарфора спицей отверстие, в которое потом буду вдевать резинки, когда решусь собирать куклу воедино. Процесс ушёл хорошо и даже мягко как-то. — Но нам они не представляют никакой опасности. К тому же, мрут, как мухи, — поспешила я заверить юношу. — Слушай, а я вот тут задумалась: как вы потащитесь в настоящее, где сейчас зима в этом, — Я обвела относительно свободной рукой прикид Милларда. — Ну ты же не думаешь, что мы живём вот уже восемьдесят с лишним лет и ни разу не выходили наружу, ну, допустим, сыграть в снежки? У нас есть и время на это и одежда подобающая. У Эммы даже утяжеленные коньки имеются. — Страшно представить, как они выглядят, — усмехнулась я. Рядом с невидимкой было так легко и уютно, как с братом. Казалось, он понимает меня с полуслова. Сейчас я выдам мысль, за которую сама себя захочу оттаскать за волосы: я хотела бы себе такого парня, как Миллард. Но себя рядом со Странным я не вижу в упор. Френдзона, чтоб ее пустота. Если подумать, то одной для меня будет лучше, чем с каким-нибудь парнем. Лишний балласт. Типичные слова обиженного судьбой подростка. — Я бы хотел поговорить с этим твоим Чонси, — отозвался невидимка. Ну да, флаг тебе в руки. — Как мужчина с мужчиной? — приподняла я бровь. — Как Странный со Странным. — Он тебя задолбает. Чоп-Чоп почему-то решил, что он ответственен за меня в какой-то степени и теперь активно скребет мой мозг чайной ложкой. Твой он выест столовой, — я устало выдохнула, выглаживая на кукольной икре шарнироприемник крупным дотсом, специально предназначенным для этого. Да, сегодня я задержусь допоздна. — Милл, я могу тебя попросить кое о чем? — Я не буду продавать свою почку. Так, на всякий случай предупредил, мало ли что. Ну, что ты хотела? — Предупреди Птицу, что я… мы сегодня собираемся в будущее. Когда я вычищу все это кривое безобразие до конца, нужно будет оттащить это все Чоп-Чопу на обжиг в печи. — А чем наша не подходит? — скептически сощурился Енох, словно бы я его лично оскорбила. — У него специальная, для обжига фарфора и других подобных изделий. В обычной духовке работа потрескается и испортится. Не забивай мне голову, — отмахнулась я недовольно и устало. Болели и слипались глаза, вечно хотелось зевать, но я старалась не засыпать. Хотя бы не сразу. — Ладно, сейчас схожу к Мисс Перегрин, — кажется, Миллард просто пытался избавиться от нашего общества как можно быстрее, и в этом я его понимала, как никто. Сейчас бы выгнать всех и смотаться в Чоп-Чопу. Там работать. — Спасибо, — сказала я уже когда его не было. Туплю, однако, редкостно. Я закончила вычищать куклу ближе к двенадцати и на всеобщие просьбы остаться на обед категорически отказывалась. У меня нет лишнего времени, а поесть мы можем и в настоящем. У Джейкоба я взяла погонять пластиковый контейнер, — и откуда он у него? — в который, чтобы не высохли, сложила ещё сырые детали. — У тебя руки тем концом вставлены? Я сегодня рассеянная, боюсь уронить. Возьми, пожалуйста, и неси максимально аккуратно, — попросила я Еноха и откровенно удивилась тому, что не была отправлена в ближайшую задни… далеко отправлена, короче. В такси я устало выдохнула и прислонилась лбом к холодному стеклу. Не прошло и минуты, как я провалилась в глубокий сон, ударяясь головой об окно, когда машина наиболее ощутимо подскакивала на ухабах. Мне ничего не снилось. Вот ничего. Буквально. Только глухая темнота, изредка нарушаемая рёвом мотора. — Эй, перевертыш. Просыпайся давай, мы приехали, — небрежно толкнул меня в плечо Енох. На осознание происходящего ушло почти полминуты, прежде чем я сообразила, что стоит заплатить за поездку. Во рту стоял вкус, какой обычно появлялся после сна. Это не дало мне отдыха, а даже наоборот — моргать стало гораздо тяжелее. Походка была шаткой и неуверенной, я с трудом подавляла зевки. Без остановки потирая глаза, я все ещё пыталась проснуться. Бесполезно. — Так быстро? — скептически спросил Чоп-Чоп, не отрываясь от записей чего-то, наверное очень важного. — Все ещё пытаешься успеть до выставки? — Это дело чести, — протянула я, беспардонно проходя мимо мужчины, углубляясь в темный склад — Оп-па, а это ещё кто? Завела себе парня наконец? — видимо, глаза поднял. Ага, парня, спасибо. В таком случае я уж лучше стану лесбиянкой. — Это мой юный падаван Енох. Нас с ним это, наказали. Ещё полторы недели так ходить, — я взяла из рук парня контейнер и пошла с ним к печке. Круглой и глиняной, с тяжёлой откидной крышкой. Как робот, я укладывала на подставку один за другим детальки будущей куклы, устанавливала время, повышение и понижение градусов в час, завис между этими двумя действиями, выключение на 350 градусах. Такие условные, заученные параметры, но я все равно боюсь ошибиться. Утиль будет длиться почти девять часов, что не так много по сравнению с полным высокотемпературным обжигом, который идёт вообще двенадцать-тринадцать часов. — Чоп-Чоп, проследи, пожалуйста, чтобы печка не погасла, пока я хожу. Вернусь скоро: до магазина и обратно. Потом настругаю парик и все, — махнула я рукой в сторону парней и попыталась уйти. Не удалось, конечно, потому что холодные, но цепкие пальцы Еноха тут же схватили меня за запястье, притянув к себе. — Куда собралась? — Мы пропустили обед. Тебе кушать не хочется? Мне да. Тут кафешка недалеко — скоро приду. И он небрежно, словно держал в руках до этого гнилой фрукт, отпустил меня. За дверью меня объял жгучий холод, кусая за открытые части тела и я поспешила плотнее запахнуться в плащ. В супермаркете я покупаю плитку молочного шоколада, банку энергетика и два пакетика растворимого кофе. Плачу, не поднимая глаз. Обычно, Чопстер сильно ругается, когда я делаю такой «коктейль», — Рэд Бул и кофе — но сегодня и ему тоже плевать, потому что, если не получу свою спасительную порцию кофеина — сдохну. Просто свалюсь на пыльный тротуар, испачкав кровью из рассеченной брови истоптанные кирпичи, которыми он выложен. А при таком раскладе, как сейчас, — с жестянкой в руках и противно-горьким вкусом во рту — я протяну до вечера. А потом выпаду из мира до обеда. В Макдональдсе пахнет вкусной едой так сильно, что живот скручивает острой болью. Заказ бормочу под нос. Сегодня я не такая как обычно. Из-за недосыпа и ещё одной вещи, которая не даёт мне покоя.

Я снова не того человека в свой мир впускаю.

Волнует то, как он отнесется ко всему, что увидит сегодня; то, что будет завтра; то, что будет потом. Я так устала от всего этого. Почему нужно вечно куда-то бежать? Стирать ноги в кровь, торопиться до безумия в глазах, с пеной у рта и ощущением загнанной лошади. Как там говорил мой отец? Кобыла на параде: морда в цветах, а задница в мыле. Да, пожалуй, это точное определение моего сейчас ощущения себя. Я вваливаюсь в «Салон кукол» с усталым выдохом-стоном, делая ещё глоток энергетика. В такие моменты, как никогда, хочется умереть. — Что там? — кажется, голова кружится сильно. Шатает. Я прохожу в помещение, закрытое от глаз покупателей, где почти падаю на стул. — Все в порядке. Ничего не трещит и не лопается, — заверяет мужчина, укоряюще скользя взглядом по моему лицу и банке в руке. — Опять пьешь свою дрянь? — Я благодаря этой «дряни» на ногах ещё держусь. Приятного аппетита, — я выкладываю на стол несколько пестрых коробок из фаст-фуда, напротив и указываю на них Еноху. — Это съедобно, не смотри на меня так. — Выглядит подозрительно, — я хмыкаю и макаю картошку фри в открытый соус. Пускай хоть с голоду помирает, мне все равно. Не маленький уже, разберется. — Не хочешь — не ешь. Но это все, что я могу тебе предложить. Чоп-Чоп, где поблизости можно найти мелкое кружево? Мне для платья куклы надо. — Только сплести самой. Что? Я серьёзно. Такое мелкое, чтобы на кукле смотрелось реалистично и вписывалось в дизайн — нигде, — развел руками Чонси. Я (вот как знала!) выудила из портфеля, висящего за спиной, плитку молочного шоколада и с лицом человека, дающего взятку, всучила сладость мужчине. — А так? — Могу схему дать, — развел он руками, а я подумала, что если он будет так помогать, можно и отобрать лакомство обратно. — Талия может сплести, — подал голос Енох, постепенно уничтожающий картофель, и я с снисходительной улыбкой открыла перед ним коробку с гамбургером. Было приятно и интересно наблюдать за реакцией человека из прошлого столетия, когда перед ним открывают упаковку с Чикен бургером и ставят рядом колу. Жаль, что я не фотограф. Ну, некромант уже не смотрел на меня, как на врага народа, пусть и не доверял все так же. Три дня и неимоверное количество усилий — а какой результат. Правда, кажется, я исчерпала весь свой энтузиазм. Не могу больше наступать мысленно себе на горло, раз за разом видя все одно и то же недовольное выражение лица. — А я ей что взамен? — За этим уже не ко мне, — развел Енох руками почти мирно и я вымученно улыбнулась. — У тебя есть чёрные козьи трессы*? — оборачиваюсь я к Чонси, делая ещё один глоток «эликсира». — Ага. Пять долларов метр. — Мне два, — я выуживаю из кармана помятую купюру. А мы не богатеем… — Сними рыжего с аукциона после выставки. Чоп-Чоп, я серьезно. — Да сделаю я все, чего ты прикопалась ко мне со своим рыжим? — ну не говорить же мне при Енохе, что деньги нужны?       Когда мы возвращались домой, на улице уже стемнело (зима все-таки), поэтому непривычно было вылезти из люка вновь на свет, пусть и уходящего Солнца. По дороге домой я сильно шаталась, что не смогло укрыться от О`Коннора. — Если ты тут грохнешься в обморок, я тебя не потащу. — Не удивлена, — немного раздраженно отозвалась я, хмурясь. Перед глазами плыло. — Что ты имеешь в виду? — Ничего. Абсолютно ничего я не имею в виду. — Нет. Говори, — давит он. И давит, и давит, и давит. Одним только взглядом, как каменной плитой. А я слишком устала и измотана, чтобы хоть как-то этому противиться. — Ага, чуткий и помогающий хоть кому-то Енох. Ты констатировал и так всем известный факт. Я устала. Устала, Енох! Сколько можно? Я пытаюсь наладить с тобой отношения. Серьезно! Но ты… нет же, ты выше этого. На кой ему дружить с перевертышем? Дружить… Боже, какая глупость. Я очень хочу, чтобы эти две недели поскорее закончились, чтобы твоего лица больше никогда не видеть!       Я хотела сказать еще много, слишком много, но руки тряслись и ноги не держали. Нужно было поспешить домой, чтобы если терять сознание — то там. Чертов Енох, чтоб его! И только столкнувшись с Эммой в дверях дома, я поняла, что сделала. Захотелось плакать. Во мне играла дикая усталость, недосып и еще что-то странное. — Рив, все нормально? — обеспокоенно спросила девушка и я потянула ее к себе в комнату. — Нет, все совсем не нормально! Птицы, какая я дура. Я пытаюсь наладить с ним отношения, — с губ сорвался хриплый нервный смешок. Да, матушка, тебе сейчас только в дурку. Прямым рейсом. — Смешной анекдот, да? Вот только я не шучу. Я. Пытаюсь. Помириться. С. Енохом.       По словам. Чтобы понятнее. Чтобы всю тупость ситуации осознать. — Ты просто не выспалась, Ривер, все нормально, присядь, — таким тоном разговаривают с пьяными в хлам, психами и детьми. Я была трезва, как никогда и ребенком вроде как не являлась. С оставшимся вариантом как-то не сходилось. — Не-а. Присяду — вырублюсь, а мне еще парик делать. У меня крыша едет. Натурально. Птица этого добивалась? Кажется, что да. Я видеть его не хочу.       Полушепот. Тихий. Шипящий. Змеиный и гневный. Мне тяжело фокусироваться на предметах. Все плывет. — Через это проходили все. Просто привыкни, что Енох такой. Он не меняется… — Все меняются, Эмма. Просто нужно захотеть. — Ну, а ты смирись, что ему не надо. Хотя Гораций и уверяет всех делать ставки на то, что вы будете вместе, я не сильно в это верю. — Я ему монокль разобью, — девушка на это смеется, не понимая, что все серьезно. — А где Саломея все время мотается? — Она, мягко говоря, не любит Еноха и старается избегать встреч с ним, но она очень скучает по тебе. И кажется, что страх перед Енохом для нее слабее привязанности к тебе. — Который час? — спрашиваю я, щуря глаза потому что открыть их широко уже не в состоянии. — Без десяти шесть. Ложись спать, ты уже совсем погано выглядишь. — Спасибо за комплимент, — с хриплым смешком отзываюсь я и, скинув обувь, прямо так, в одежде, забираюсь в постель. Не скинув покрывала, не сменив одежды на пижаму. Ничего. — Скажу Мисс Перегрин, что тебе плохо. — Напомни мне, когда ты так не говорила.       Я, кажется больше ничего не слышу. Ни стука тяжелой обуви о дощатый пол, ни звонкого голоса Эммы. Пахнет теплом, гипсом и кофе. Мой отец очень любил кофе, предпочитая его любым другим напиткам. Мои волосы — светлые, не выцветшие на солнце, длинные, не обстриженные трясущейся рукой — заправляют за ухо пальцы, навсегда испачканные фарфоровой стружкой. В нос ударяет тонкий запах цветочных духов и я чувствую на глазах слезы. Они рядом. Они здесь. Как же я скучала. — Ривер, не щурься, а то останешься такой. И зрение испортишь. — Подожди, мам, — обрываю я убаюкивающий голос, но тут же спохватываюсь. Имбрины, как в груди щемит. Я шепчу что-то невнятное и прижимаюсь к матери, вдыхая аромат. Только ее аромат. Колючие волосы и светлая кожа. — Это правда ты? — Ну конечно же я, кто же еще? — отвечает она с придыханием, обнимая меня в ответ. — Я так скучала, мам, ты даже не представляешь, — я захлебываюсь в слезах, всем телом дрожу и просто не верю. Разве бывает так? — Ты была права, сто раз права: без тебя я ничто. Мне нужны твои советы, мам. Ты мне очень нужна. — Ты уже взрослая, куколка моя, — куколка моя. Не говорит так. Не надо. Когда проснусь, будет больнее. — И ты Странная. Рано или поздно, ты должна была покинуть нас. — Да, мам, но я так не могу. Я хочу вернуться. Хочу назад. Тут все так… — Недружелюбно? — Да. Забери меня домой, — разнылась тут, как маленькая девчонка. Но когда все вот так, когда мама к плечу прижимает и гладит по спине, шепча слова успокоения, которые не слышала вот уже двадцать лет, нельзя по другому. — Ты должна быть сильной, куколка моя, — все твердит она и после каждого слова я разражаюсь новыми всхлипами, всем телом вздрагивая. — Должна, но мам, я не могу. Это так сложно… — Ничего не бывает просто, — добавляет бас и я на время отрываюсь. Отец. Все такой же: чумазый и небритый, но веселый. — Пап, — я тяну к нему руку и тоже стараюсь обнять. — Развела тут сырость, — он треплет меня по голове, как делал это всегда, и целует в лоб. — Ты ведь знала, что все так будет. Эй, ну ты же знаешь, что мы рядом. — Да, знаю, но этого мало. Мне вас так не хватает, — шепчу я, глотая соленые слезы. — Ты должна привыкать, — я не понимаю, кто это говорит, потому что голос, как из фильмов ужасов, и что-то когтистое хватает меня за ногу, утаскивая вниз. Словно под воду.       На моих ногах глубокие раны, которые кровоточат обильно — даже слишком — а на щеках слезы. Соленые и жгучие. Не привыкла плакать. Нечто уродливое, урчащее и щелкающее клешнями возвышается надо мной и только спустя несколько секунд я понимаю, что это изувеченный Енох. У него неестественно даже для себя бледная кожа и глаза-бусины. А руки — не руки вовсе. Клешни и вилы, настолько уродливые и изувеченные конечности, что в дрожь бросает. — Перевертыш, — тянет он клокочуще и неуверенно, словно бы впервые пробует говорить. Когда он втыкает вилу мне в ногу, притягивая ближе, я кричу, что пропадает голос. Кость простреливает острой болью. Он смеется, утыкая клешню мне в живот и дергает руку с вилой. Кажется, от боли я теряю сознание.       Просыпаюсь в холодном поту и слезах, совсем не вскакивая с постели махом. Для меня всегда этот аспект в книгах казался чем-то невозможным. С трудом разлепляю веки и пытаюсь подняться. Получается с трудом и не с первого раза. За окном еще темно, но я не могу уснуть и поэтому, кряхтя, встаю. Выгляжу помято. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу это изуродованное лицо, а, допуская себе вспомнить сон, слышу то скрипучее слово.

П е р е в е р т ы ш.