Туманизация

      Он почему-то волнуется, когда дело доходит до сборов, чтобы выйти наружу. Дрожь пробивает до невидимых рук, и тогда на плечо ложится теплая ладонь. — Эй, мы не на органы тебя сдавать едем. Хочешь — останься, — говорит мягкий голос, и как-то мышцы сами собой расслабляются. Он опускает плечи и выдыхает. «Действительно, это просто Лондон. Просто будущее. Люди там не летают по небу» — пытается он успокоить себя, поправляя перчатки и глядя на девушку немного виновато. Вот только Ривер этого не заметит. Раньше он гордился своей странностью, ведь это такое преимущество над другими, а теперь чувствует себя каким-то ущербным. Потому что она прячет взгляд во время разговора, привыкшая смотреть в глаза собеседнику, а тут смотреть и не на что. И он хочет облить себя краской, чтобы предстать во всей красе. Он начал комплексовать, как обычный подросток, находя в себе один за другим изъяны. Волнуется, когда девчонка рядом. Это все из-за того что они мало знакомы, наверное. Или из-за того, что она новенькая. Или потому что она такая. Сотни отговорок и все — левые. — А можно я так сделаю? — подает голос Енох и с Миллом что-то не то — он ловит себя на этом. — Тебе нельзя, — смеется она, а невидимка подхватывает. Для него теперь «невидимка» — не просто смешное название его странности, а почти оскорбление. Потому что не такой. Потому что не видит. Потому что почти не понимает. — Давай, пойдем уже.       Ривер торопит, будто и сама впервые за год выберется. Все взволнованы, с самого утра на ногах и не присядут. Дети галдят, напридумывав себе самых невозможных небылиц, которые метаморф развевает одной фразой, носятся по коридорам такие радостные, какими Миллард давно их не видел.       Вчерашний взгляд Птицы, Енох его понял. Прочитал и поморщился. Потому что она несколько лет его уговаривала сделать что-то подобное с куклами, но он наотрез отказывался, а тут появилась какая-то девка и все. Но он же мальчик, он подросток, пусть и столетний, а значит зависит от этого. Мнение девочки важно слишком. Тем более девчонки, которую знаешь всего ничего; она — не Эмма, которая как облупленного выучила. Енох не знает, почему идет на поводу у этих чисто-подростковых страхов, волнений и желаний, но делает это с завидной периодичностью, словно на грабли наступая одни и те же. Клянет себя, но остановиться, воззвав к разуму, не может.       А Ривер улыбается как-то странно, будто это все знает и как-то не по себе. Она делает действительно красивую куклу, по сто раз у него спрашивая совета, чему некромант удивляется, а потом для себя поясняет через время — «Ей просто не у кого больше спросить». И эта мысль кажется такой правильной, что хочется верить. И не верить, потому что желание быть кому-то нужным сильнее любого другого. Если бы кого-то попросили охарактеризовать Еноха, они ответили бы просто:

Он — создание скорби, пыли и горьких стремлений. Там, где когда-то находилось сердце, осталось лишь пустое место.

      И будут совершенно правы.

***

      Я боюсь. Натурально, элементарно. Как подросток, взращенный в непонимании, который готовится показать матери что-то из увлечений или достижений. Эмма корчит рожу, но это не помогает. Я не хочу никуда идти. Еще не хочу, потому что там будет Енох, который вновь встретит все своей презрительной усмешкой, не скрывая от мира всего недовольства. Кажется порой, что даже золото недостойно его, и при нем некромант скривит губы.       Я морщу нос. — Я вот думаю: брать ли с собой Саломею? — вопрос вслух и в пустоту. Но знаю, что кто-то ответит и над ухом раздается долгожданный ответ. — Не нужно. Она не просидит всю выставку на месте, а если начнет шевелиться — вызовет вопросы. Оставь ее с марионетками Еноха, — советует Джейкоб, а я слушаюсь. Слушаюсь и повинуюсь. Она почему-то не хочет, опасаясь оставаться одной в таком большом даже для меня доме, и я как-то нервничаю, словно совершаю микроубийство сейчас.       Сегодня в Лондоне сильный туман. Ближайший дом напротив в сизо-желтом мареве почти невидно, только тусклый сейчас свет его выдает. Машины опасны, потому что внезапны, и мы слишком долго ждем свой красный автобус, который кособоко и медленно передвигается по скользкой дороге. Моросит дождь, от которого приходится укрываться воротом пальто, но это, конечно же, бесполезно. Будто лечиться от рака подорожником. И я ежусь почти болезненно, когда очередной десяток мелких холодных капель попадает на кожу, покрытую крупными мурашками. Коробку с куклой прячу в портфеле, где ей хуже, чем под дождем не будет, но и лучше не станет. Изо рта то и дело вырываются облачка пара, тут же испуганно исчезая, становясь частью того всепоглощающего тумана. Кажется, скоро он захватит и нас.       В машине тепло и когда мы в нее заходим, я позволяю себе отряхнуть драп верхней одежды от приставучих бисерин небесной воды, которая точно появится там вновь. Устало плюхаюсь на сиденье, рукавом протирая запотевшее стекло. На свитере остается влага, которую уже не убрать. Мелькают столбы, какие-то луга, множество остановок и мы плетемся еле-еле. Впереди город сияет мутными вывесками, гудит тишиной, которую не перекричать, и вызывающе прячется, укрываясь туманом, как самым теплым в мире пледом. Кажется, он тоже не любит холод, к которому так привычны его суетливые жители. Я так похожа на одну из них в своем малиновом пальто, несуразном наряде и деланной попыткой быть непохожей на всех своей похожестью. Или похожей непохожестью. Часть яркой массы, которой теперь стало гораздо больше, чем серой. Их тоже много, и все они похожи. Подростки с длинными руками-ногами, стаканом кофе из «Старбакс», парой фоток из полароидного автомата, грустью в глазах, дождем серым. Вот только их дождь кусает, а не целует, как настоящий, они злы или рады, ярки и импульсивны в своих эмоциях, всегда за гранью. И мне кажется, что я — отдельная их часть из прошлого, но так болезненно-похожая, словно клон. Словно брат-близнец. Порой хочется убиться из-за этого, вырвав себе клок волос с корнем, чтобы в руке остался уродливой росписью ручки на полях не слишком нужной тетради. Дождь в Лондоне делает с людьми совершенно необъяснимые вещи, заставляя задумываться о таких странных вещах. — Чего задумалась? — тыкает в меня Миллард и я не поворачиваюсь, а просто сильно задираю голову, что вижу его голову в солнечных очках и шарфом до носа, а улыбку — перевернутую. — Да так… Дождь люблю, — тяну я задумчивое и сонное, улыбаясь в ответ лениво и неспешно. Так необычно для себя, флегматично. — Да, у нас в предыдущей петле каждый вечер был дождь. — Каждый вечер — это слишком уже, — хмыкаю я, про себя думая совсем иное. Нет, не слишком. Я хотела бы так. Несколько дней без остановки слышать стук капель о металл карниза и всматриваться в то, как туман за окном прорывают резвые капли. В такие моменты выходят самые лучшие куклы. — На самом деле совсем не надоедает. Нам долго еще ехать? — Достаточно. Мы никуда не торопимся — час еще в запасе. Наслаждайся поездкой, — я немного сползаю с кресла, устраиваясь поудобнее и яркий воротник у самых ушей. Прикрываю глаза, проваливаясь в сладкую дрему.       Он, кажется, где-то целенаправленно прячется, чтобы выскочить в самый неподходящий момент или так пафосно выйти, как только он может. С кривой улыбочкой и взглядом исподлобья. Как это делал мальчик из корейского бойз-бенда, один из которых я слушаю. И Чоп-Чоп делает именно так, будто бы отслаиваясь от тени на кирпичной стене старого здания, выходя к нам под темным зонтом, который тут же галантно предлагает Алме. Этот высокий мужчина в неизменном темном костюме провожает нас до здания, заводя внутрь, где сырой холод кожу не щиплет до красных пятен, где ветер промозглый не считает кости юркими пальцами, хохоча завываниями зловещими. Что-то Чонси проговаривает охраннику, и тот безропотно нас пропускает. Вещи — в гардероб, а я быстрей к своему столу, где ничего не подготовлено. Долго выставляю композицию, как хочу, удивляясь тому, какие старые экземпляры моих работ отрыл мужчина. Плачущая Хилари, панк Тилль, та девочка-подросток, которого я принесла совсем недавно, Птиц, — белая в большинстве своем кукла с настоящими перьями на левой руке и носом-клювом — Зума, — кукла-лягушка, которую Чопстер назвал кикиморой, с тремя глазами, выполненная почти по той же мастер-модели, что и Птиц — и Альта, — бледнокожая девушка в перепонках, которая так же выполнена по мастер-модели Зумы. Последние три работы — настолько старые, что я и думать о них забыла. А ведь сама Чоп-Чопу отдала, потому что думала, что не купит их никто, а с тех пор он, оказывается, без моего ведома их выставляет на выставки. От нахлынувшей внезапно ностальгии и ругаться расхотелось, однако, я точно знаю, что потом я напомню еще Странному об этом. Честно говоря, я бы эти работы на выставку не взяла, потому что кривые до невозможности, с неровно поставленными глазами, неровностями в сотне мест и плохим окрасом, но, раз дали, надо ставить и не выпендриваться. Всегда все надо делать и не выпендриваться, потому что мы — подростки, которые только это и умеют. Это бесит.       Мне кажется, что дождь был кислотный, потому что-то, как глубоко он проел мой мозг тяжело описать. Кажется, до самой кочерыжки. На самом деле, меня редко посещают подобные типично-подростковые мысли, а обычно я стараюсь быть позитивной, пусть и ломая себя об колено временами. Потому что если люди видят, что тебе плохо — это плохо вдвойне, ведь никогда не знаешь, кто тебя окружает. Твоей слабостью могут воспользоваться, а если учесть то, в обществе кого я провожу максимум свободного времени последнюю неделю, то этим воспользуются совершенно точно. Поэтому улыбка, как маска, как защитный пуленепробиваемый жилет, а усмешки и сарказм, как орудие, которым можно отбиться при надобности. Правда, в последнее время я сдаю, потому что не хочется как-то и не надо почти. Хотя нет, вру, надо и еще как, но я упрямо налаживаю отношения. До зубного скрежета и стиснутых больно кулаков. До усталости и цветных точек перед глазами. До одури. — Так, в принципе, ты свободна гулять по павильону, но далеко не уходи. Если будут подходить люди — ответишь на все вопросы и без возражений, — строго пояснил Чоп-Чоп, удивив меня своим тоном. Обычно он не такой, а тут, кажется, порядочно надавил кто-то сверху или произошла какая-то непредвиденная ситуация. Я вся подобралась, выпрямляя спину, и кивнула. — Хорошо, хотя я, в принципе, и не собиралась. — Чудно, — и ушел, так ничего и не объяснив толком. Это удивило. Народ только начал подтягиваться и я скучала, иногда отвечая на расспросы ребят из моей петли, которым были больше интересны другие куклы. Енох слонялся по павильону без дела с видом, будто его сюда притащили насильно. Хотя так и было. Он морщил лоб, хмурил брови и губами кривил, придирчиво оглядывая очередной экспонат. Казалось, ему было гораздо интереснее сама концепция нынешней жизни людей, чем какие-то там фарфоровые куклы, и я его понимала всецело. Когда живешь в прошлом веке, где бушует война и негде разгуляться в принципе, начинаешь спрашивать себя о том, как сейчас живут счастливые люди. Дети от телефонов и прочих чудес техники были в неописуемом восторге и засыпали Джейкоба вопросами, которые он слышать не успевал — не то, что отвечать. Я глядела на это с умилением, приметив для себя важную девушку, медленно направляющуюся к моему стенду. — Здравствуйте, — протянула она. — Вы — Ривер? — Меня пугает такое начало. Да, а что? — Ничего, просто работы ваши знаю. Расскажете? — Ну, их многие знают. Вот тут совсем старые, так сказать, начальные, а это последние. Эта, например, работа совсем свежая — закончила вчера вечером. — Такие реалистичные… — тянет она, разглядывая придирчиво, а спустя несколько минут мы уже вовсю беседуем оживленно, споря о преимуществах и недостатках полиуретана. Оказалось, что девушку зовут Эмилия и сама она тоже кукольница, имеющая стенд в нескольких рядах от меня, что совсем недалеко. — Ну не знаю, я не хочу браться за полиуретан. Кажется он мне каким-то ненадежным. Все-таки фарфор лучше, а то полиуретан полупрозрачный еще какой-то… — Ну так в это вся и прелесть! — восклицает оппонентка, размахивая руками активно. — Если нужно создать такой эффект, то да, а так нет. Это все как-то несерьезно. — Ты просто старой школы, Ривер. Еще и на серийный тираж не согласна. — Ну да. Это понты все, кукла должна быть индивидуальной и не иметь аналогов. Заметь, против повторного использования мастер-модели я ничего не говорю, — заговорщически киваю, и мы смеемся. Юмор кукольников весьма и весьма своеобразен и зачастую даже им самим непонятен. — Слушай, не знаешь, тут будет Аникори? — Да вроде не должна. Кто ради выставки потащится через полстраны? Я бы не поехала. — Ради такой-то? Любой поедет, полетит, да хоть пешком пойдет! — А что тут такого? — недоумеваю я, все рассматривая кукол Эмилии, которые так похожи на Саломею и работы моей матери. Словно из детства пахнуло. — Тут же полна выставка покупателей. После нее будут торги, ты, кстати, какие работы заявила?       Тут я опешила и не знала, что сказать. Надо было срочно искать Чонси, надавать ему по ушам и разобраться, а то несколько десятков тысяч долларов на дороге не валяются, ибо именно во столько оценимы мои свежие куклы. Я попросила девушку немного подождать меня и ринулась искать этого доходягу. Оказалось, он о чем-то мило разговаривал с нашей Птицей, обсуждая невесть что. — Ривер, а ты что тут делаешь? — спросила имбрина, а я сурово сверкнула глазами в сторону Странного. — Чоп-Чоп, на пару слов, — и пальцем поманила так угрожающе даже немного. — Не пугай меня. Что стряслось? — Ты, пустота тебя подери, знаешь, что мне нужны сейчас деньги. Так почему я узнаю о торгах после выставки от какой-то левой девушки? — Потому что тебя мне нужно спрашивать о том, выставлять твою работу на торги или нет. Я заранее знаю ответ, — он говорит это так мягко, будто не просто друг мне, а нечто большее, а я постепенно, тушуясь, понимаю, что это действительно так. И как-то кричать больше не хочется. Хочется заправить за ухо прядь волос смущенно, отвести взгляд и пролепетать: — Да, прости, не подумала.       И обратно вернуться за свой небольшой столик, где меня уже не ждет Эмилия. Зато ждет Миллард. Ему я расскажу о куклах все, что он хочет знать, выдержки из истории и все странное, что только могу предположить, а потом внимательно выслушаю каждую его гипотезу. Это будет так тепло и уютно — сидеть напротив него, сгорбившись и так близко, что чужое дыхание будет колыхать прядь длинных волос, выбившуюся их неряшливого хвоста, что я ненадолго почувствую себя в безопасности. По правде говоря, чувство безопасности до жути неоднозначное и я еще до конца не разобралась, когда оно — оно, а когда это просто спокойствие. Но вот я смотрю на темные очки, слышу его мягкий голос, чарующий, и думаю, что сейчас — хоть на край света. Хоть по Экватору. Всему. И в растянутом свитере становится как-то уютнее, а сама я уже не чувствую себя таким же экспонатом, как мои куклы; плевать, что десятки глаз следят, думая, наверное, что мы самые что ни на есть странные. — Ты хотел бы себе свою Карту Дней? — спрашиваю я внезапно, но тихо, вырывая Милларда из своих мыслей, в которые он погрузился настолько глубоко, что не сразу понял, что и кто от него хочет. — Ну конечно хотел бы, только зачем? Я не могу путешествовать вне петли, — развел он руками раздосадованно, и я захотела взять его вот так за руку, вывести на улицу под моросящий дождь и увести в те петли, в которых он не был, чтобы показать. Чтобы дать толчок тому, что столько лет растет где-то внутри невидимки, так желающего пойти по стопам Перпеклуса Аномалуса. Да, пожалуй, я хотела бы через несколько десятков лет услышать имя Миллард Наллингс, которое прогремит на весь Странный мир. А пока остается ждать, пока он наберется смелости, ума и еще чего-то, оставит на полке пылиться то, что так рьяно не отпускает его, держит в нашей петле и рядом с имбриной. Пока он, собрав в ранец все самые необходимые вещи и смяв в кулаке Карту Дней, не двинется туда, куда глаза глядят в поисках Странного и Неизведанного, как хотел все время. И я верю, что это произойдет когда-нибудь, просто нужно еще немного подождать, ведь такие решения не принимают в спешке или с бухты-барахты. — Когда-нибудь обязательно сможешь, — приободряю я юношу, улыбаясь настолько нежно, насколько могу, потому что понимаю, что для Милла это большая потеря. — Иногда твой оптимизм просто смешон, — встревает как всегда Енох, выходящий из-за спины невидимки. — А твой пессимизм глуп, — корчу я рожицу и поднимаюсь, ведь до этого сидела, рукой подперев подбородок. — Умеешь все испортить. Иди дальше ненавидь всех, чего пришел? — Я и здесь могу всех ненавидеть. Знаешь, не то, чтобы ты мне сильно не нравилась, но у тебя есть одна раздражающая привычка. — Какая? — Ты дышишь, — цедит юноша с самодовольной ухмылкой, а я цокаю языком. Сколько можно вообще?       Остаток дня проходит весьма насыщенно: ближе к вечеру набирается побольше народа и мне приходится говорить почти без остановки, вместе с этим пытаясь убрать загребущие руки некоторых индивидом, которые так и норовят пощупать, да посильнее и поактивнее, моих кукол. Вместе с простыми посетителями пришли и покупатели, которых выявить было просто невозможно, мы даже с Чоп-Чопом придумали игру, итоги которой будут известны только послезавтра, ведь именно тогда выставка закончится. Суть этой игры заключалась в том, чтобы угадать покупателя, с чем, как я была уверена, Странный справлялся гораздо лучше меня, хотя именно метаморфу положено хорошо разбираться в людях. Мы покинули Лондон и вернулись в петлю, когда нужно было ее перезапускать, а значит, ближе уже к ночи, потому что перезапуск был назначен, как всегда, на девять часов. В качестве альтернативы ужину Птица, которая, как оказалось, часто бывала в настоящем по делам, соответствующим имбрине, потащила нас в KFC, чему я была рада, ведь, будем честны друг с другом, фаст-фуд нравится всем. Дети одобрили, Гораций нет, чего, в принципе, можно было ожидать. Домой мы вернулись уставшие, но счастливые, а я и с разрешением от Чопстера на непосещение выставки все оставшиеся дни, мол, отстрелялась. К тому же, он понимал, что я Странная из петли, а значит, не смогу так часто мотаться в настоящее, как это требуется.       Эмме и Бронвин удалось выторговать у Птицы поход на каток завтра, которая, конечно, тоже будет являться для всех ребят нашей петли обязательным мероприятием.

Енох снова будет нос воротить.

      Я старалась максимально четко запомнить Лондон таким, какой он есть — весь в мерцающих огнях бессчетных вывесок, изрисованный, как татуировками, разметкой дороги, стонущий устало ревом моторов тысяч машин, уходящий дорогами в самый горизонт, но спотыкающийся о неровности и неуклюже врезающийся в стены чужих домов, пока ночь зажигает фонари, разбрасывая по пустым дворам их тени, и пазлом складывает в небе созвездия. Я в который раз, подняв взгляд наверх, покуда позволяло запотевшее стекло полупустого автобуса, согласилась с внутренней собой в том, что звезды — лучшее, что можно найти на всем свете. Потому что каждый раз, когда я смотрю вверх на звезды, они говорят мне: «Ты идеальна такой, какая ты есть».

И нет ничего прекраснее звезд.

      Кровать кажется невообразимо мягкой и уютной и я поскорее проваливаюсь в сон, не желая из нее выбираться и утром. Просыпаюсь с каким-то странным нерадостным осознанием того, что день сегодня мой. Птица за завтраком объявляет, что мы отправимся на каток, который она присмотрела (и кажется мне отчего-то, что тут не обошлось без Чоп-Чопа, с которым она вчера так мило беседовала), и радуются почти все кроме Еноха, Горация, которому совсем не нравится современная одежда, и Германа, которому неуютно с крыльями, спрятанными под куртку. Так он выглядит горбатым и угрюмым к тому же. Эмме в рюкзак за спиной положили ее тяжеленную обувь, а на ноги повязали легкие грузики, чтобы закрепить девушку в вертикальном положении. Весь дом был радостен и оживлен; дети носились под ногами, как муравьи растревоженного каким-то противным мальчишкой муравейника. Странно выглядела Талия, которая должна была спрятать под курткой, как Герман свои крылья, еще три пары рук, которыми привыкла активно пользоваться, и теперь недоуменно смотрела на любой предмет, который ей предстояло взять в руки или попросту коснуться. Ее рабочей рукой была вторая справа и пользоваться иной оказалось до ужаса неудобным, поэтому девушка напоминала неловкого ребенка. Енох забавлял себя тем, что, вооружив гомункулов иголками, заставлял их драться между собой, — и почему я не удивлена? — только недовольно сетуя на одного «солдатика», который, никак не внемля словам создателя, продолжал общаться только с Саломеей. Я пыталась его защищать, оберегая малыша от праведного гнева некроманта, чему он, несомненно, был не рад. Но вместо гневный тирад и оскорблений, полных желчи, я получала в свой адрес лишь раздосадованные вздохи, как делает это мать непослушного ребенка, который сотворил очередную глупость, и «Девчонки…», с закатом глаз к небу. Мне же казалось, что Енох таким образом пытается не то к Богу воззвать, не то мозг свой разглядеть и каждый раз, учитывая то, с какой периодичностью он это повторял, не находил ожидаемого. Белое вещество в черепной коробке было безнадежно потеряно.       На свои мысли я смеялась, умиленно глядя на свою куклу и ее бравого товарища, который, тоже вооружившись иголкой, как рапирой, защищал девушку от назойливо лезущих к ней недружелюбно настроенных собратьев. Незаметно, я пыталась ему помогать, что опять-таки злило Еноха. — Не трогай их. Это естественный отбор, — твердил он, так же внимательно, как и я, наблюдая за развернувшимся действием. — Ты, как кукольник, должен меня понять. Мне его жалко еще и как девчонке, — улыбнулась я, подперев подбородок кулаком, и щелчком пальцев откинув особенно злобного гомункула, который заходил с другой стороны у моей Саломее. — Я не кукольник, — резко отрезал он, словно услышав оскорбление в свой адрес и с гневным возгласом поставил на ноги поверженного мной человечка. — Марионеточник. — Не вижу особой разницы, — пожала я плечами. Я и Енох казались в развернувшемся сражении великими мира сего, как король и королева, наблюдающие за войной из окна своей роскошной спальни и время от времени посылающие проигрывающей стороне союзников и помощников. Подобное сравнение казалось мне жестоким и кровожадным, но, вместе с этим, наиболее точным среди других. — Он тебя заразил своей любовью к таким дракам? — раздался над ухом мягкий голос и я вздрогнула. Рука рефлекторно дернулась, готовая зарядить пощечину неосторожному юноше, но замерла на полпути, когда я увидела свое собственное отражение в солнечных очках невидимки. — Ох, Милл, нельзя же так пугать, — вздохнула я испуганно, пытаясь перевести дыхание. — Нет, наоборот — я стараюсь уберечь малыша от этих извергов, возглавляемых еще большим извергом. — С таким же успехом ты можешь спасать косулю от льва в африканской саванне. Миллард, я устал уже ей доказывать, что это самый что ни на есть натуральный естественный отбор. — Может, это и так, но все равно чересчур жестоко и кроваво, — настаивала на своем я, отталкивая очередного человечка и шипя, когда тот больно уколол меня в палец острой иглой. — У них нет крови даже, перевертыш, — усмехается он, скрещивая руки на груди и, как мне кажется, с подозрением поглядывая на того гомункула, который «ранил» меня. Это поведение я объяснить себе не могла, а потому категорически отвергала, ссылаясь на постоянное «показалось», хотя уже сама устала от подобного. Принять себя и положение вещей, складывающееся самым наистраннейшим образом, мне не удавалось никак. — Ты понял, что я имела в виду, марионеточник, — я так и не могла позволить презрительному «некромант» слететь с языка, хотя регулярно называла так юношу у себя в мыслях. Хотя, буду честна, в мыслях я часто позволяла себе то, чего ни за что не сделала и даже не озвучила в жизни. Реальной жизни. — Так и живем, — вздохнула я, обращаясь к рассмеявшемуся Милларду. По его виду было понятно, что Птица велела собираться, но я никак не могла позволить себе оставить этих кукольных Ромео и Джульетту один на один с этими… существами. Поэтому, подгоняемая со спины невидимкой, отнесла кукол к себе в комнату и притворила за собой дверь, надеясь, что теперь они будут в безопасности. Для верности я рассыпала по столу булавки, наказав пользоваться ими как оружием, если придется, потому что неизвестно, как поведут себя марионетки Еноха в отсутствие своего хозяина.       В старенький и несуразный термос было налито горячее какао, которое должно было согреть нас в случае особенно кусачего мороза, и торжественно вручено Горацию, которой с недовольной миной собирал сумку так, будто уходил в полярники на год. Правда, каждый стал ему благодарен за такую запасливость, когда, трясясь от холода и громко стуча зубами, отогревались при помощи еще горячего напитка и хором хвалили мальчика.       Эмма быстро уставала, у нее болела спина от тяжести ботинок в ранце, и она часто присаживалась на пригорок, на котором так же лежала сумка Горация и прочие ненужные сейчас предметы. Неподалеку находился стандартный прокат коньков, которым мы не преминули воспользоваться, и только одна я схитрила, пользуясь своей странностью. Перед нами было до самого дна промерзшее озеро, больше напоминающее круглую и блестящую монету, только что из-под станка. Рядом росло большое дерево с раскидистыми ветвями-пальцами крючковатыми, которое немного ужасало. Стоило мне ступить на этот импровизированный каток, появилась еще одна проблема: я, как девушка неспортивная, совершенно не умела кататься на коньках. Поэтому каталась и на коленях, и руками тормозя, и чуть ли не лицом по льду. Все это приводило едва ли не в восторг Еноха, а ко мне поспешил прикатить Миллард, безуспешно пытаясь вернуть мне хотя бы вертикальное положение, в котором я не держалась дольше десяти секунд. Это было поистине жалкое зрелище, особенно когда мимо проезжала Люсия то спиной, то крутя тулуп. Оказывается, девочка в раннем детстве занималась в секции фигурного катания и на льду была, как рыба в воде, чего нельзя было сказать обо мне и, в принципе, всех остальных, которые тоже частенько пачкали коленки снегом. Алма вставать на лед отказалась категорически, предпочтя этому беседу с Чоп-Чопом, который великодушно проводил нас до этого озера. Мне казалось, что он что-то задумал, потому что уж больно у него подозрительное лицо было.       В очередной раз я рухнула, и колючий снег забился за рукава теплой куртки, попытался холодом куснуть за коленки, а Милл сверху разразился очередным приступом смеха и подал мне руку. Я в отместку дернула его на себя и парень тоже повалился на каток вместе со мной. Мы вместе заливисто хохотали, но мороз как-то резко пробил по костям, и я попыталась встать. Чтобы не околеть окончательно, приходилось постоянно двигаться, хотя это мне плохо удавалось. Делая пару шагов, я падала вновь, что не могло не остаться незамеченным среди остальных ребят, а некромант время от времени проезжал мимо, как-то раздраженно цокая языком. В этот раз он не выдержал. — Катись, Миллард, моя очередь, — отмахнулся он от юноши, и невидимка, к моему великому сожалению, повиновался, присоединяясь к весело галдящему паровозику из ребят, который так удачно проехал мимо. — Замолчи, закрой рот, говорю, — Оборвал меня Енох, когда я попыталась отказаться от его «помощи», которая обещала ни во что хорошее не вылиться. — Ноги ровно поставь, да, вот так. Да не катись ты, куда тебе, рано еще. Шагай. Да, как в обычной обуви шагай. Пока так — когда научишься нормально ходить и не падать, позовешь. А ты думала все будет так просто?       Он высокомерно вскинул бровь и укатил в неизвестном направлении, а я вся сконцентрировалась на своем задании, упорно переставляя ноги сперва неуверенно и мелко, а потом, когда со временем приноровилась, пошире делала шаг и побыстрее. Падать и вправду я стала реже, но все равно несколько раз больно свалилась на бок, назад и вперед, выставив перед собой руки в последний момент. От удара болели запястья, но в то же время, у меня так зверски замерзли руки, что большей части их я уже не чувствовала, что уж говорить о ногах. Онемение в конечностях стало еще одной причиной моих неуклюжих падений. Где-то через двадцать минут безостановочной ходьбы на коньках, я разыскала О`Коннора, который рядом с Эммой похлебывал горячий какао, согревая о кружку руки. Я последовала его примеру, с усталым выдохом свалившись на бугорок и налив себе тоже горячего напитка. Пальцы, которые уже ломило от холода, обожгло, и я поморщилась, но тару не выпустила, а только бессмысленно на содержимое подула. Мелькнула идея кинуть в какао немного снега, чтобы остудить, но только больного горла мне и не хватало для полного счастья. Мелкими глоточками, я в несколько минут осушила стакан, болтая с Эммой о разных глупостях типа болезней или зимах в разных местах планеты, где удалось побывать мне или ей. На месте, где меня нашел в предыдущий раз, меня уже ждал порядком недовольный Енох, но сетовал он недолго, потому что нужно я была вся в нетерпении. — Так, отталкивайся этой ногой… другой, у тебя что, так много ног? Да, не так сильно, а то опять упадешь. Говорил же. Послабее. Ага, да, вот так. Теперь второй, не спеши. Я мог бы тебя подстраховать со спины, как это делает Джейкоб для Эммы, но на это у тебя есть невидимка, которому ты так удачно голову морочишь. — Ничего я никому не морочу! Выдумал себе небылиц, — вскипела я от такой наглости. — Ведешь себя, как… как Герман! Да, будто тебе тоже десять лет. Или завидно, что я с Миллом так хорошо общаюсь? — Еще чего. Это кто еще себе понапридумывал. Слишком много о себе мнишь, перевертыш, — фыркнул юноша и быстро покинул мое общество, оставив меня одну, а теперь еще и с муками совести, будто бы это я позволяла себе невесть что говорить. Примерно подобными мыслями я и пыталась себя успокоить, но удавалось как-то плоховато, поэтому я, еще недолго покатавшись, решила снять коньки и собрать детей, чтобы сыграть в снежки. Они на уговоры поддались хорошо и спустя десять минут мы уже делились на команды. С этим произошла проблема, потому что одних хотели в команду все, а других — как Еноха, который вообще не знал, что участвует — никто. Поэтому пошли по принципу «каждый сам за себя». Милларду хорошо было бы раздеться и затеряться, но минусовая температура помешала ему в этом. Ну, еще я. Я катала в руках снег, который очень хорошо лепился, скрывшись за одним из деревьев и примечая жертву. По правде говоря, я метила в Ульриха, но он так удачно уклонился, что мой «снаряд» угодил в спину ничего не подозревавшему марионеточнику. Тот недовольно обернулся, собираясь, видимо, наказать этого неосторожного смертника, но нас со снежками наперевес бегало так много, что виновника было определить просто невозможно. Поэтому юноша скатал шарик из снега и залепил первому попавшемуся, который, как он, вероятно, решил, и был тем косым снайпером. Я улыбнулась — пронесло. Тут же мне за шиворот прилетел снег, как подарок от Эммы, которая бегала непривычно быстро и почти не громыхала. Я с воинственным криком ринулась в самую кучу-малу из ребят, где снег мне забился ну просто во все места, а я, кажется, залепила кому-то в лицо. Извиняться было совершенно некогда и не обязательно, учитывая ситуацию, поэтому я кидала даже не метясь, просто без разбору — глядишь, попадет в кого-нибудь. Один из нас, хотя определить виновника не представлялось возможным, попал в Птицу, но та, вместо того, чтобы ругать нас, так же включилась в игру, чем всех удивила. Эта женщина с вечно уставшим странным взглядом сейчас ничем не отличалась от своих воспитанников, так же заливисто смеясь и неуклюже уворачиваясь от летящих со всех сторон снежков. Не осталось никого, кто не был бы «подбит» и мы через неведомо сколько времени сидели на холмике и пили какао с не сходящими с лиц довольными улыбками. Мисс Перегрин поочередно у каждого пыталась выгрести снег из-за шиворота, хотя выходило весьма прискорбно, потому что этот самый снег был ну просто везде и даже в карманах курток. Благо, я не обладала привычкой складывать туда добрую половину содержимого сумочки, и избежала потерь, как, например, Гораций, монокль которого теперь нещадно запотел и покрылся разводами. Он стал ни на что не годен, хотя мальчик и без него обладал хорошим зрением, и я не имела представления зачем Странный вечно с ним таскается.       Дома каждого ждала тарелка горячего супа, плед и разожженный камин, у которого все отогревали онемевшие от холода конечности. Потом, сидя прямо на полу, мы делились впечатлениями, мыслями касательно подарков на Новый Год, а особо сентиментальные, в числе который была я — воспоминаниями из детства. Самые маленькие — Клэр и близнецы, уснули прямо так, сидя в неудобной позе или, как поступили Рама и Ха, сложившись друг на друга, как составляющие карточного домика. Умиленно улыбаясь, старшие, в числе который, как всегда была Бронвин, помогли донести детей до комнат и уложить в постель. Что меня сильно удивило, так это то, что когда я пошла, чтобы убедиться, что с Клэри все хорошо, я увидела, что нес ее Енох, который неуклюже открыл ногой приотворенную дверь в ее комнату, затылком включил свет и сам расстелил ей постель. Потом помог снять туфельки, расстегнул пуговицу сзади на платье, чтобы не мешалась и, когда девочка уже мирно посапывала на мягкой подушке, сидя на корточках распустил бантики, которыми были забраны мешающиеся пряди волос.

Я и не знала, что Енох может быть… таким.

      Потом он укрыл девочку одеялом, убедился, что она закрыта хорошо и плотно, и покинул комнату, выключив за собой свет и прикрыв дверь, чтобы тонкая полоска света из коридора тянулась в комнату, если Клэри испугается чего-то ночью. Я старалась лишний раз не дышать, чтобы не спугнуть О`Коннора, и вообще чувствовала себя странно, словно застала парня за чем-то невозможно интимным и личным, чем по сути это и являлось. Вряд ли после увиденного мне удастся сохранить мнение о некроманте, которого я до этого так придерживалась.       За которое так отчаянно держалась, боясь сорваться в любой момент.       Это словно стоять на краю пропасти, качаясь на носках взад-вперед и думать о том прыгнуть или нет, постоянно находя призрачные до смеха отговорки для того, чтобы лишнюю минуту чувствовать под ногами твердь пыльной земли. А мне казалось, что Енох, будто понимая мое положение и желая подтолкнуть меня к выбору, который будет лучше для него, зная, что я смотрю на него в тот момент, специально делал все, назло.       Он толкнул меня в спину этим, заставив сорваться в пропасть.