Туманизация

      Еноху кажется, что он самый непроходимый идиот из всех ныне живущих. Потому что просить перевертыша читать вслух и с неким, почти садистским удовольствием, слушать эту глупую девчачью книгу, потому что даже улыбаться на её глупые попытки что-либо переменить в марионетках, его марионетках, потому что недовольно морщиться, подметив, что девчонка снова воркует с Миллардом — идиотизм и просто глупость. Енох знает, что так быть не должно, что подростком он был больше сотни лет назад и все должно было пройти давным -давно, но ничего не может поделать с этим глупым максимализмом.       Каждый в доме — абсолютно каждый — уже подметил, что между ним и Ривер что-то есть, но никто не берется озвучить это вслух, потому что у этого элементарно нет названия. Не существовало еще ничего подобного прежде. От этого почти что странно и неуютно, словно от шуток двух закадычных друзей, когда сам ты не в теме.       Чтобы не попасться на очередную уловку, Ривер старательно прячет глаза и непривычно для нее самой тушуется, при это растягивая по губам странную улыбку, немного дурацкую. Она внимательно следит за тем неудачным глиняным человечком, словно бы выбрала его себе в любимчики, хотя так и есть, и это забавляет Еноха, настораживает Милларда.       Невидимка тоже начал странно относиться к марионеточнику, глядя на того с подозрением, будто бы он прямым текстом заявил, что хочет учинить девочке вред. В метаморфе юноша видит и друга, и сестру, и даже нечто большее, что пугает. Он ведь не должен влюбляться, верно?       Еноху думается, что с момента появления перевертыша в доме, весь мир завертелся вокруг нее, и от того склабится в ответ на любую ее фразу сильнее, чем мог бы. Словно в наказание за то, что он и сам стал частью этого хоровода глупцов. Хоть и сдался последним. Что бы не выказывали эмоции на лице некроманта, истинные там будут едва ли, ведь совсем не обязательно знать девушке о том, что ему действительно интересно наблюдать за ее работой, что они действительно неплохи. Юноше нравится зима и холод, но не нравится такой колючий снег, что немеют пальцы рук и их становится трудно разжимать, перебирая в кармане куртки нити размохрившейся от старости ткани. В помещении, в которое их привели всем скопом после мороза улицы и моросящего дождя жарко и О`Коннора клонит в сон, а стенды не такие интересные, как тот, к которому подойти без размазанной по губам деланной усмешки он не может. Жест доброй воли — обучение неуклюжего перевертыша катанию на коньках — оканчивается неудачно сорвавшейся с губ едкой фразой, которая слишком глубоко ранила Ривер и, кажется, даже самого марионеточника задела слегка. И он, вроде, понимает, что делать так не надо, но все равно упрямо повторяет раз за разом, наступая на те же грабли, от которых след на теле уже вечен.       Так это глупо и привычно-подростково, когда в голове мысль «Она мне не нравится, а даже наоборот, но бесит, что она с другим разговаривает и ему улыбается», что зубы скрипят громко, того и гляди в крошку. Хочется где-то спрятаться от самого себя и этих мыслей, уйдя с головой в свитер себя, заточить себя за решеткой темных штор, принимая, как самый сладкий яд, излюбленный кофе. Но некуда уйти от одной только девчонки, которая следствие всего, от чего он хочет уйти. Это словно кислота, которая разъедает не кожу, а здравые мысли в голове с такой же болью, от которой никуда не деться.       Милларду она, словно теплый плед, книга с пожелтевшими от давности листами и пахнущая так одурительно волшебно, какао с зефиром на ночь. Он хотел бы читать этой девушке вслух излюбленные книжки, водить ночью в лес, чтобы вдыхать свежий воздух, от которого кружится голова, и часами изучать звезды, которые так Ривер любит. Но больше всего этого Миллард хотел бы только одного — чтобы девушка его видела. Не эти очертания, которые дарует ему одежда, а настоящего парня с копной непослушных каштановых волос и зеленью глаз, россыпью веснушек на носу и улыбкой, от которой тоже хочется улыбаться без конца. Юноша хмурит густые брови, которых тоже не видно и устало вздыхает, будучи в сотый или уже тысячный — он потерял счет давным-давно — раз разочарованным в себе, и вновь глядит на Ривер, которая не понимает почему с ней так, а с другими нет. Почему она вызывает у Милларда и Еноха такие противоречивые чувства, а не Эмма, которая гораздо симпатичнее, ловчее и лучше сама по себе. Эмма кажется ей идеалом, таким недостижимым, которому можно только завидовать, но где-то внутри понимает, что и у этой девушки есть свои тараканы в голове и проблемы.       А они есть. Каждую минуту, каждую секунду своей жизни мисс Блум искренне ненавидит свою странность за невозможность быть нормальной и соответствовать Джейкобу в этом. Она не хочет жить в петле, отставая в понятиях о жизни и технике почти на сотню лет, а хочет быть такой же как ее парень, которого и парнем назвать можно с натяжкой, ведь Эмма до сих пор боится довериться кому-то, чтобы не испытать еще раз ту боль, которую ей причинил Эйб. Ей странно от того, что для нее сравнительно недавно любовью всей жизни был дедушка того, вокруг кого сейчас кружится весь ее мир. Она хочет быть правильной, чтобы это соответствовало понятию Джейка о правильности, но совсем не тянет даже половину этого. Не может до нее дойти, что юноша, как и остальные, впрочем, глядя на нее видит самого правильного на свете человека и сам тянется к ней, боясь в один миг стать недостойным. Эмма боится пустот и себя, потому что может ранить, потому что может в пару мгновений убить человека, полностью лишив его воздуха. Потому что это кажется ей простым, как сложить самолетик из бумаги, потому что она понимает, что может.       До сих пор свежи в памяти воспоминания о мерзком запахе пустоты и ее черной зловонной крови на черепице крыши. От в который раз повторяющегося кошмара, она недовольно ворочается на влажной от холодного пота постели и хочет, закрывая глаза, не видеть зубастый оскал мистера Бэррона, хочет тоже сломаться, как и остальные, потому что устала играть стойкого оловянного солдатика, которому все по плечу. Она так же хочет спрятаться в своей комнате и плакать, но слезы как-то не идут, только болят глаза и в груди. Ее сердце словно каменное, не может так привычно подросткам содрогаться от страха или восторга, не может выказывать волнение рядом с Джейкобом, как Эмма того хотела бы. Возможно, она — вторая железная леди. Но девушка устала и не хочет быть такой, хочет оказаться слабой, чтобы ее защитили, укрыли, спрятали от опасности, не подставлять свою грудь под пули, а плечами вздрагивая от беззвучного плача. Но это такая роскошь, что никто из Странных не может себе ее позволить. Кажется, что с этим определением «syndrigasti» по умолчанию стальной стержень в спине, который заставляет держать осанку и не ломаться при абсолютно любых условиях, становится в разы толще. С тем же и тяжелее, от того его нести сложно, неудобно. Но они не прячут глаз и не роняют слезы, сами себе кажутся глупыми в этой такой искусственной браваде, а те, кого можно назвать трусами и слабаками на самом деле просто настоящие.

***

      До Рождества оставалась неделя, до Нового Года немногим больше, а я чувствовала себя Шерлоком, подмечающим все мелочи в поведении ребят, не желая выигрывать конкурс на самый ненужный подарок. Хотя, в случае с Енохом, хоть свое сердце подари — первое место обеспечено без всяких разборок. За прошедшее время я узнала, что такое Набег На Деревню и весь следующий день категорически отказывалась как-либо идти на контакт с Енохом, потому что воскрешать мертвых в поминальном доме на глазах у родственников уже слишком! Даже для него. Независимо от происходящего я продолжала общаться с Миллардом, который так же разделял мое мнение касательно Набега, как и Эмма с Джейкобом.       Тот самый человечек, что так рьяно защищал Саломею обрел при помощи некроманта, который, как мне хотелось думаться, решил загладить свою вину, ведь ни одна наша ссора не обходится без оскорблений и криков, тело из ткани, набитое обрезками, глаза-пуговицы и орудие из булавки с синим кончиком. Именовался он отныне не иначе чем «Этот твой гомункул», причем звучало это больше чем упрек в мою сторону, чем прозвище. Все так же упрямо юноша пытался приобщить человечка к беспорядочным дракам со своими собратьями, но тому явно было лучше с моей куклой. Муштровал Енох своих человечков, нещадно, в качестве наказания нередко лишая некоторых конечностей, которые я, именуемая в такие моменты Матерью Терезой, возвращала им обратно, иногда вознаграждаясь парой уколов острой иголкой и в дальнейшем уже не протестуя против повторного наказания.       Задание, которое дала мне Птица, чтобы развить свою Странность, выходило из рук вон плохо, а с каждого занятия я уходила, как выжатый лимон, абсолютно лишенная сил. Прогресс шел очень медленно, что, конечно, досадовало меня. Все так же неизменно я продолжала читать некроманту книгу, раз за разом все сильнее вовлекаясь в процесс, даже не один раз вступая с Енохом в спор, касающийся персонажей и их характеров. Каждый раз в голове вертелось сравнение моего положения с книгой «Орудия смерти», в которой Клэри — я, Енох — Джейс, а Саймон — Миллард, правда исход событий с каким-либо романтическим подтекстом, относящийся к одному из парней, я отрицала всей душой, в упор не понимая, как это возможно. Енох — заносчивый, высокомерный, да еще и ведет себя, как мальчишка, а Миллард мне как самый настоящий брат. Короче говоря, мне предстояло остаться одной до самой старости с подобными замашками. — А я тебе говорю, что она — самый настоящий стереотип! — в который уже раз восклицает Енох, вызывая этим у меня улыбку. — Где ты таких видел? — Рыжая, хорошо рисует, «типа обычная», — он пальцами показывает кавычки, строя рожицу. — Предмет обожания самого популярного парня — не удивлюсь, если потом им что-то помешает быть в месте — еще и дочь главного антагониста. Ей бы еще неуклюжей быть и все — полный комплект. — Так доказал, что я поверила, — смеюсь я, ища потерянную страницу, на которой я остановилась. Соглашаться с марионеточником кажется невероятным, но в последнее время я делаю это с завидной периодичностью. А еще улыбаюсь. — Да в кого же ты такой тупой? — шипит юноша на гомункула, который уже в третий или четвертый раз пытается улизнуть со стола, попросту спрыгнув с него. Енох отрывает ему ноги и бросает на центр стола, где на него нападают остальные человечки, осыпая тумаками. Я как-то даже привыкла к этому, глядя теперь на них снисходительно, как на несмышленых детей, ведь я, как сказала Сальма, теперь их мать, а Енох — отец. Мы дружно посмеялись над этим, повозмущались так же, но я запомнила. — Действительно, — прыскаю я, за что получаю от парня неодобрительный взгляд, в котором ловлю веселые нотки. В последнее время мне целых несколько раз удавалось увидеть на лице О`Коннора подобие улыбки, что так же не могло не удивлять. Прочищаю горло и возвращаюсь к чтению, боковым зрением следя за копошащейся на столе кучкой. За обеденным столом Хьюго задает вопрос, который повисает в гробовой тишине, и от которого я давлюсь рисом, удивленно округляя глаза. — Что между тобой и Енохом?       Он говорит это с удивительной простотой и непосредственностью, словно осведомляется о меню на ужин, а все остальные взгляды оказываются устремлены на нас троих. Слышится сдавленный удивленный возглас, — Фиона ткнула друга острым локтем меж ребер — а за ним глупое оправдание. — Ну, а что? Все же хотят знать! — Ничего между нами нет, что за глупости? Сидите в четырех стенах и от скуки уже не знаете чем себя занять, — недовольно бурчу я, молясь при этом всем богам, чтобы не покраснеть. — А могли бы, между прочим, сделать младшим площадку нормальную. Итак. В номинации «Мастерски переведенная тема» побеждает Ривер Голгардт! Не нужно аплодисментов и цветов на могилу.       Ведь, судя по взгляду Еноха, кто-то сегодня внеочередным донором органов для его кукол. И я надеюсь, что в том списке мое имя не в числе первых, потому что я сейчас и его тоже спасла. — Но он прав, — поддакивает Миллард на ухо. — У меня нож в руке, так что я бы на твоем месте молчала, — по губам ползет ехидно-довольная улыбка, ведь не каждый день тебя практически обвиняют в недоотношениях с самым холодным парнем дома. А с другой стороны это сомнительное достижение. — Все-все, угрожать совсем не обязательно, — он шутливо поднимает вверх руки, сдаваясь. — Ничего между мной и… этим нет и быть не может, выдохни, Милл.       День проходит в привычно-ленной манере, где время душное, как стоячий воздух, где даже мухи не хотят лишний раз шевелиться и жужжать. Ближе к вечеру дом оглашают крики — действительно крики, поднимающие на уши всех — и поднимается суета. Нам за закрытыми дверьми этого не слышно и я, под ругань и сетование Еноха на человечков, продолжаю читать страницу за страницей, время от времени смачивая горло холодной водой. Резко открывшаяся дверь, которая даже стукнулась о стену, заставляет вздрогнуть, что сердце колотится быстро, а в проеме показывается взлохмаченная голоса Джейка. — Ривер… спустись вниз, ты должна это увидеть, — и я мгновенно повинуюсь, один только раз бросив взгляд на некроманта, который так же идет следом. По лестницам не схожу — слетаю, пропуская то одну, то две за раз, потому что уж слишком был у Портмана взволнованный голос. Внизу, сквозь непрекращаемый гвалт множества голосов, я слышу тихие причитания Талии, но не нахожу ее силуэта. Все ребята кого-то обступили и между собой оживленно переговариваются. Приходится не совсем деликатно толкнуть нескольких человек, чтобы пробраться в центр, где я и нахожу Паучиху. И маленького Монти в ее объятьях. Те же большие почти черные глаза, пухлое личико, на котором уже не выделяются так щеки, как раньше, копна курчавых темных волос и рыжий комбинезон. Я застываю, как громом пораженная, а высокий голос мальчика зовет меня по имени и тянет руку, которую я тут же ловлю в свою, крепко сжимая и как-то неверяще улыбаясь. Закусываю губу, чтобы не разрыдаться постыдно. — Талия, эй, хватит, — зовет он сестру и пытается вырваться из цепких объятий целых восьми рук. Неудачно. — Ладно, ты же знала, что я никуда не денусь.       Он деловито вытирает вспотевшие руки о комбинезон и прячет их за спиной, чуть склоняясь перед имбриной. — Меня зовут Монтгомери Шейн, очень приятно, Мисс Перегрин, — я стараюсь уже не рассмеяться, потому что в исполнении мальчика это выглядит весьма комично. — Надеюсь, мое появление не доставило вам неудобств. — В последнее время к нам прибыло много беженцев, дом готов принять еще гостей. Ты останешься у нас? — Надеюсь на это…       Больше я ничего не слышу, потому что Птица уводит Монти по коридору, а у меня нет никакого желания следовать за ними. В груди печет и дышать трудно. — С ума сойти, — ошеломленно выдыхаю я, наливая себе и Паучихе по стакану воды, надеясь, что они приведут нас в себя. Безуспешно, конечно. — Ага, — тянет она, принимая из моих рук стакан. — Такой важный… Второй Гораций, — и мы смеемся. Рядом хмыкает Енох. — Иногда и ты себя так ведешь, — Обращаюсь я к юноше с косой улыбкой. — А тебе не помешало бы взять у этого ребенка пару уроков, потому что выглядит это так, словно вы поменялись ролями, — я ничего не отвечаю, только делаю пару глотков прохладной воды и отставляю тару ближе к раковине. — Как он вообще нас нашел? — В своих письмах Талия мне все подробно расписала, — отвечает за девушку вошедший в комнату Монти, которого я ближе к себе прижимаю, вдыхая пыльный запах его перепачканных волос. Наматываю кудрявую, как у барашка, прядь на палец и отпуская завитком. — Ты совсем с ума сошла? — восклицает некромант. — А если бы их кто-то перехватил? Ты хоть представляешь какой опасности нас подвергла? — Не кипятись Енох, все же обошлось, — начинаю я, но без толку. Это что красной тряпкой пытаться утихомирить быка. — Обошлось? А вдруг нет? Вдруг они знают? — Ты помешался на этом после того инцидента. — Помешался, да, ведь это не тебя пустота о стены мазала и трясла, как игрушку! — Мы хорошо укрыты, ничего не повторится. Об этом не нужно беспокоиться. — Я уже не могу быть в этом уверен, — он скрещивает руки на груди и гневно смотрит в одну точку, а я не знаю куда себя деть и что делать. Сейчас Енох показал мне еще частичку себя, частичку, которая была запрятана далеко вглубь его естества. Частичку, которая боится пустот.       Не один раз мне удавалось заметить на руках юноши розовые шрамы, словно от ожогов, которые, как пояснила мне Эмма, остаются после прикосновения к языку пустоты. Я почему-то в один миг поняла, что Енох-то живой. Со всеми его противоречиями, этим нежеланием принять кого-либо, но желанием быть принятым, которое он выражает так странно, со всеми страхами, о которых известно мне становится с каждым днем все больше и больше, он живее многих. Я гордилась собой еще за то, что этот нелюдимый юноша позволил подойти так близко, за то, что я могу еще сократить дистанцию, но пока не делаю этого, потому что каждый день ожидания дает мне немного выигрыша в будущем.       С трудом я уговариваю уже поуспокоившегося марионеточника выйти на улицу, где смогла бы поговорить с Монтгомери. Юноша обосновывается под деревом, игнорирую предназначенную для этого беседку, где читает книгу, а я все болтаю и болтаю с мальчишкой, теребя его мягкую шевелюру, щекотя до слез, расспрашивая его о всем, что только можно. — Этот парень, — указывает цыган на Еноха, у которого при таком освещении круги под глазами кажутся невозможно-черными. — К тебе привык. Ага, именно так — привык. А тебе он нравится. — Не говори глупостей! — восклицаю я, округляя глаза. — А я и не говорю. Это констатация факта, — предпоследнее слово он выговаривает с трудом и я замечаю, что пары зубов во рту мальчишки недостает. Вот почему он так странно кусает сдобную булочку, которой его угостил Миллард. — У тебя недостоверная информация. — Ай, ну тебя, думай, как хочешь. Дурацкий подростковый максимализм, ведете себя, как придурки. А еще скажи вот тому мальчику, — он пальцем указывает на проходящего вдалеке Джейка. — Чтобы поддерживал свою девочку в металлической обуви — она не такая крепкая, как кажется. А еще у вас плита кухонная барахлит. — Умеешь сменить тему, — смеюсь я, укладывая подбородок ему на макушку. — Как там в таборе было? — Как и в любом другом: кони ржут, женщины пляшут, мужчины поют, а дети бегают босиком. Еще у них был настоящий медведь. — Ты его гладил? — Что я тебе, дурак? Это пусть Талия гладит, у нее рук много, моих же всего две и к обоим я привык, как к родным. Привязался. — Две руки в наше время — роскошь, — вздыхаю я, взглядом скользя по силуэту некроманта, который, кажется, меня и вовсе не замечает. И слава имбрине, потому что весь оставшийся день подкалывал бы. — Я чумазый, как поросенок, еще испачкаю тебе вещи, отпусти. Пойду искупаюсь, а то большая роскошь, чем две руки, в таборе только горячая вода, — он поднимается с травы и бредет к дому мимо ребят, которые играют в Джилл и бобовый стебель. Суть игры проста — Кто-то забирается на бобовый росток, а Фиона растит его вверх. Хью хвастался мне как-то раз, что один раз девушка вырастила его на целых двадцать метров, и было фото, которое осталось в старой петле. Мальчик с пчелами оказался одним из немногих, кто максимально спокойно переносил переезд от того, что случилось до него. Втихую, он пытался научить такую милую и целомудренную Люси играть в карты «Пока на интерес», как он сам говорил. Девочка смущалась, но бумажных квадратиков из рук не выпускала.       Ближе к вечеру, когда солнце перестало так нещадно палить, Джейкоб и Эмма ушли на берег, где, как выразился Енох весьма едко, им никто не помешает миловаться. Я его позиции касательно всего этого не разделяла, считая, что они уже взрослые люди и могут делать все, что им заблагорассудится. Не наше это дело, а там пусть хоть котят едят. Я же предпочла сидеть на порядком холодном подоконнике и, наслаждаясь песнями из старого граммофона Птицы, который играл в гостиной, наблюдать за опавшими листьями, которые ветер закручивает в вихрь, отпускает и начинает по новой, как кот, поймавший птичку. Дети шумно играли в ладушки, а когда позвали меня к ним, я с радостью присоединилась. Конечно, за ловкой Люсией мне было не угнаться, что вызывало приступы хохота у ребят, но я старалась. В конце концов в игре «Кто быстрее» на вылетание, я вышла первая, а победителем сталь Ульрих, чего никто не ожидал. Когда на Дартфорд начала опускаться ночь и Алма вышла перезапустить петлю, мы сидели в кругу и делились не такими и страшными историями. Наш балаган был скоро разогнан Мисс Пи по кроватям, в которой я надолго не задержалась. Удостоверившись, что меня не загонят в комнату едва я сделаю шаг за порог, укутавшись в плед, которым я накрывала постель, я вышла из дома. В воздухе пахло непривычной свежестью, а деревья шептались между собой слишком громко. Я поспешила скрыться из поля видимости окна Алмы, чтобы не быть замеченной в случае чего, обойдя дом. В окне Еноха еще горел приглушенный свет ночника и я раздосадованно подумала, что такими темпами юноша испортит себе зрение. Запрокинув голову к ночному небу, что было так похоже на черное полотно с бессчетным количеством дыр, я подавила в себе желание закричать от счастья. Это была безмерная свобода, которую я не чувствовала даже будучи в облике птицы. Спереди меня располагался манящий и одновременно с этим пугающий лес, который в слабом свете луны казался наполненным самыми диковинными существами. Где-то в глубине мелькнула россыпь огоньков, и я не смогла удержаться на месте. Древесная кора на ощупь оказалась приятной, когда пальцы зацепились за широкий ствол многолетнего дерева, а под ногами зашуршала листва вперемешку с мягким мхом. Я прошла недалеко и оказалась на небольшой опушке. Деревья вокруг меня светились от грибов-гнилушек, а вокруг парили сотни сотен светлячков, освещая это место приятным желто-зеленым светом. Один из насекомых сел мне на палец и, когда я беззаботно подула на него, светлячок взмыл обратно в воздух, жужжа недовольно. Это все казалось совсем ненастоящим, словно сошедшим со страниц книги или частью фильма, но, коли так, я не хотела, чтобы все заканчивалось. Выйдя на середину полянки, я закружилась вокруг своей оси, что плед плащом развивался за спиной, а потом упала на мягкую траву.       Когда я вернулась домой совершенно счастливая и продрогшая до самых костей, было за полночь, но это ничуть не волновало. Выудив из волос сухой листочек, я сменила одежду и легла в постель. Сон никак не шел, а сердце колотилось так сильно, что отдавалось в горле. По коже то и дело пробегали мурашки, и я сама не заметила, как уснула. Утром Мисс Перегрин сказала, что до Нового Года мы с Енохом, так и быть, будем освобождены от наказания, чтобы успеть обзавестись подарками для остальных. Я наскоро расправилась с завтраком и поспешила к Чоп-Чопу, походы к которому мне разрешалось даже уже не обговаривать с имбриной. Там я получила от мужчины целых тринадцать тысяч долларов, которые удалось выручить с торгов по кукле, а я уже знала, на что их потрачу. В особо узких кругах Чонси Чопстер был известен не только как торговец куклами и прочей дребеденью, а как барыга амброзии — сильнейшего наркотика Странных людей. Я подобное его занятие не поощряла, но и сделать ничего не могла, поэтому приходилось мириться. Примерно час мы провели за обсуждением тех вещей, которые мне будут от него нужны через пять дней, и я ушла без половины той суммы, которую получила, но довольная, как кот, наевшийся сметаны.       В петле найти Милларда не составило труда — он слонялся по городу, разглядывая каждый дом, как в первый раз. Парень быстро нагнал меня. — Сегодня я абсолютно свободна и, вижу, ты тоже. Может, ты научишь меня печь плюшки, как обещал? — спрашиваю я немного застенчиво, а юноша потирает затылок, так же пытаясь скрыть неловкость. — Да, конечно, — он тараторит, и это кажется мне милым. Дома я быстро перекладываю деньги из сумки, от которой через час и следа не останется, на дно коробки с вещами Саломеи, а потом спешу на кухню. Обед я благополучно пропустила, но совсем не голодна. — Ну, готова? — спрашивает невидимка резво. — Да, шеф, — выпрямляюсь и отдаю шутливо честь. — Будем печь булочки с корицей. Для этого нам понадобится молоко… мука, корица… — он продолжает перечислять ингредиенты, доставая их попутно из множества ящиков. Пока мы замешиваем тесто, я расспрашиваю юношу о всяких мелочах: — Как ты решил готовить? Я имею в виду, что многие мальчишки и бутерброд-то сделать не могут, а тут такие сложные вкусности. — Попробовал — понравилось, ничего сверхъестественного. — Так не интересно! — восклицаю я, пачкая пальцы в муке. — Ну многие девчонки тоже готовить не умеют, — я знаю о чем ты, Миллард Наллингс, и ты за это поплатишься! Набираю щепотку муки, которую брызгаю прямо в лицо невидимке. Тот стоит несколько минут ошалело, а потом с боевым кличем бросается в ответную атаку. Спустя, примерно, пять минут мы полусидим на гарнитуре и, счастливые, отплевываемся от белой пудры, все в ней перепачканные. Просто с ног до головы. Когда юноша пытается стереть ее с лица, то только размазывает сильнее, и мне становится видно очертания его лица. Замираю ненадолго, а потом бережно убираю его руку от лица. Потеют ладони и сердце бьется часто. — Подожди, — полушепотом, набирая побольше муки и размазывая ее по лицу отплевывающегося и смеющегося Милларда. — Может объяснишь что ты делаешь? — хохочет он, а я сосредоточенно не отрываюсь. — Да, сейчас. Теперь я тебя вижу, — в груди что-то замирает щекотно и дергано. У Милла нос с небольшой горбинкой, скулы выделяющиеся на приятном лице и немного квадратные губы. Да, губы… Губы, которые тянутся к моим. И еще руки с выпуклыми венами. Да, руки… Руки, одна из которых держит мою, а вторая ложится на талию. Горячие. Я хотела бы знать, какого цвета у Милларда глаза, но это неважно.       Горячие дыхание опаляет губы и я едва успеваю подумать о том, как невидимка близко.