Туманизация

      Биться в глухую стену принесет больше смысла, чем-то, чем занимается Енох. Помимо самоедства, конечно, потому что с недавних времен это занятие у него на первом месте. И он должен был верить в то, что придут спасители, что их отсюда вытащат, но это такая детская глупость, но это такой бред, что даже Монти верит с трудом. Миллард не хочет смотреть на ту камеру, где сидит неизменно Ривер, потому что вспоминает сразу все моменты, проведенные с ней, и становится как-то совестно, словно это невидимка ее сюда затащил. А у Горация от всего этого крыша едет. Тихонько так, шурша покрытием по темечку. Его спасают только спицы Талии и клубок шерсти странных овец. Хотя, за таким монотонным занятием рассудок покидает стремительней, чем если бы мальчик не занимался ничем. Некромант раз за разом проматывает в мыслях воспоминания, связанные с Ривер. Ее смех, улыбку, блеск глаз, остроумные ответы. Почти не обидные — она не хотела кольнуть слишком сильно — скорее для защиты, некоторые на отмашку. Глубокую складку меж бровей, когда девушка сидела за куклой. Это казалось таким увлекательным — наблюдать за тем, как из практически ничего создается постепенно красивая деталь. Оживает под ее пальцами. Енох думал, что даже при всем стремлении, ему до перевертыша не дотянуться, не тушить свет ее души своим мраком. Юноша скалится, когда понимает, что уже ее затушил. С болезненным вниманием разглядывает россыпь родинок на ее плечах, тонкой шее, лице. Как песком, как звездами.       Джейкоб и Эмма врываются в помещение настоящим вихрем, и юноша совершенно не верит своим глазам. Не хочет. Они кидают пару оборванных фраз, пока дело не доходит до вопроса, заставляющего Еноха скривиться, как от боли: — А где Ривер? — Ее очистили. Забрали душу. Вы не успели, — со злостью отвечает некромант и так сильно стискивает зубы, что почти в крошку. Девушка в металлической обуви на пару мгновений немеет, а потом вновь надевает бесстрастную маску. — Мы обязательно что-нибудь придумаем, — заверяет она, хотя сама своим словам не верит. У О`Коннора в груди вскипает злость и обида, и он бы все это выплеснул громким потоком, но себя усмиряет тем, что будет еще время, а сейчас некогда. Джейк вручает ключи Хью и вместе с Эммой они скрываются за крепкой дверью, ведущей в лабораторию. Криков или голосов не слышно — перегородка настолько прочная, что при желании выдержала бы и удары пустоты. Мальчик с пчелами медлит. У него трясутся руки, а пальцы, онемевшие от волнения, совсем перестают слушаться. На открытие только своей клетки у него уходит почти минута, показавшаяся вечностью. Енох сам не свой, когда доходит очередь до него, а Хьюго оставляет ключи в скважине, позволяя марионеточнику самому отпереть последнюю камеру, в которой томится его Ривер. Это делает парень торопливо, пока остальные тихонько обнимаются и осматривают друг друга на предмет ран и повреждений. В груди сердце замирает в предвкушении, а дверь отворяется совсем беззвучно. Парень делает один шаг вперед, словно проверяя свою способность ходить, потому что не удивился бы, если от нахлынувших эмоций отказали ноги. Следующие несколько шагов даются так легко и одновременно сложно, словно бы он шел сквозь бетон. — Ривер, — он осторожно, словно опасаясь поранить в миг ставшие невозможно хрупкими кости, берет ее руки свои. Присаживается рядом на корточки и заглядывает просяще в глаза. — Ривер, ты слышишь меня? Ответь. Хватит этого, я уже все понял. Я идиот да, только перестань.       Он обессиленно упирается лбом себе в ладонь, пряча глаза. Слова приходится выдирать из глотки, ведь они там встали комом и даже вздохнуть не дают толком. Сердце оголено. — Да в конце концов! — восклицает он в сердцах и отходит в сторону, потирая переносицу. Невозможно. Енох думает, что, наверное, он и вправду обезумел, потому что уже сам себе признался в том, что не дышит без Ривер. Как мальчишка. Только слово «влюбился» никак не дается — вертится на языке, но никак не срывается с него. Он сипло вдыхает воздух и прислоняется спиной к стене, наблюдая за тем, как почти все ребята по очереди пытаются дозваться до девушки, внутренне над ними посмеиваясь. Надрывно, кашляюще, как старик. «Да, у вас-то точно получится, придурки». — Она не может идти — вскрыта нога. Что будем делать? — спрашивает спустя некоторое время Люсия, часто моргая светящимися глазами. — Оставим здесь, — разводит руками Бронвин, на которую устремилось большинство взглядов. Каждый понимает, что хоть Винни и сильная, но тащить на себе девушку будет даже ей очень тяжело. А если не из-за веса, то из-за неудобства. У Еноха от таких слов обрывается все внутри, а в мозгу, одна хуже другой, вырисовываются картины того, что может случится в их отсутствие. Его отсутствие. — Я согласен тащить ее по очереди с Вин, — высказывает свое некромант и не рад этому «тащить», но иначе не может. Эта грубость заложена в нем на уровне ДНК, и никуда от этого не деться. — Это нереально, — отзывается Миллард. — Просто невозможно, — поддерживает Бронвин. — Сущее безумие, — кивает сам Енох. — И вы это сделаете? — с подозрением спрашивает Талия, щуря глаза. — Конечно, — хором отвечают те, кому предстоит нести девушку. Первым вызывается О`Коннор, аргументируя это тем, что сила Вин и в другом сейчас пригодится, а без оружия от самого юноши будет мало пользы. Бережно, он, отказываясь от чьей-либо помощи, берет девушку на руки. Глаза щиплет. Енох вдыхает полной грудью теплый запах Ривер, но, не будучи парфюмером, не может разложить его ни на какие составляющие. Пытается, но получается плохо: пыль, молоко, еще что-то сладкое, что-то, что можно назвать только лишь ее именем, не иначе. Волосы у девушки мягкие, рассыпанные по плечам, но спутанные в колтуны. Не будь у некроманта руки заняты — провел бы по белокурым локонам, пропуская их через пальцы. Заглядываясь Ривер и чувствуя, как в груди сжимается и екает сердце, Енох понимает, что окончательно проиграл.       Ты так хотела сделать мне больно, отомстить. Что ж, тебе это удалось. Вернись и смейся надо мной, торжествуй. Только вернись.

***

      Я не герой. Ни чуточки. Ни чертовой капли. Потому что я, как и все, колеблюсь, потому что я, как и все, боюсь. И я, как и все, эгоистка. Все чаще посещают мысли о том, что пропади оно все пропадом, что лучше было бы сидеть и не вякать. Пусть заберут их. Ничем от них не отличаясь — ни бравадой, ни умом, — почему-то именно я должна жертвовать собой. И на Еноха в такие моменты почти плевать. Пару раз я думаю, что пускай и он пропадом пропадет, что помучаюсь пару годков и успокоюсь, со временем жизнь вновь вернется в свою колею, но одергиваю себя, хоть и поздно. Именно одергиваю, не иначе. Ненавижу себя за то, что позволяю себе такие мысли, что могу так думать. Я не должна. Но, раз за разом захлебываясь эмоциями вместо слез, считаю именно так. Знаю, что не оправилась бы после его смерти, что продолжала бы винить себя до скончания дней. Ненавижу себя за ложь, за эгоизм и за страх.       Я. Не. Чертов. Герой.       Герои не жалеют о содеянном, герои не боятся, герои не плачут и умирают красиво. Я нет. Я умру или в этой крепости, когда слюни будут капать на воротник и мозг окончательно откажет, или на глазах у Еноха, что еще хуже. В луже крови, в судорогах, захлебнувшись слюной или еще чем, перестав внезапно дышать — любой из этих исходов мерзок до ужаса, но так же реален, как завтрашний день. Я хотела бы умереть красиво, но это уже глупость, юношеский максимализм. До тошнотиков.       Со временем я начинаю разбираться в том, что чувствует мое основное тело. Например, от долгого сидения дико ломит спину, и я боюсь, что образуются пролежни, но периодически меня забирают твари и, хоть в такие моменты я предпочитаю «отключаться» от реального мира, знаю, что предостерегают моего тело от подобных травм. Мало ли что.       Когда появляется Джейкоб, — а его голос доносится до меня даже сквозь пелену широко раскрытых глаз — я прижимаюсь к своей стене, как к экрану телевизора, и зажмуриваюсь. Юноша весь побитый, поцарапанный, а у Эммы всклокочены волосы и глаза обрамляют темные тени. Я думаю, что именно так выглядят герои. Ключи от камер вручаются Хью, и он долго с ними возится, в итоге с горем пополам отворив дверь своей клети. Дальше процесс идет быстрее. Когда дело доходит до меня, оба тела напрягаются, и у обоих же учащается пульс. Лицо Еноха так близко, что вижу пару слипшихся его ресниц, крохотный шрам на лбу, уходящий под курчавые черные волосы. Дышать перестаю. Он пружиняще садится на корточки передо мной, что Енохова голова чуть ниже моей, а его руки сжимают мои пальцы так бережно и нежно, что сердце ускоряет свой ход вдвое. Глаза в глаза, столько в этом слов, эмоций, несовершенных деяний. У меня снова влага по щекам. — Ривер, — зовет он, и я понимаю, что больше никогда не стану достойна его, дозволившая себе помыслить, что его гибель ничего не будет для меня значить. Допустив ее хотя бы в мыслях. — Ривер, ты слышишь меня? Ответь. Хватит этого, я уже все понял. Я идиот да, только перестань.       Я судорожно всхлипываю, выдыхаю ртом перекошенным, прижимаю ко лбу ладонь ребром. — Нет, не идиот. Ты совсем-совсем не идиот. Это я дура. Прости. Прости, прости. Я не могу. Я здесь, только ты меня не услышишь. Совсем. Енох, я здесь, знай это, просто знай, что я все вижу, что я тоже страдаю. И что тоже… — голос надрывается, из горла вырывается вопль. — Тоже тебя…       Нет больше сил говорить, потому что юноша свой лоб мне роняет на колено, себе на ладонь, а потом раздраженно выпускает сквозь зубы воздух, словно зол на меня и вообще на всех. — Да в конце концов! — я вздрагиваю, а некромант отходит к стене. Вижу, как он бледен, как трясет всего, как из последних сил себя держит в руках. Мне же не нужно держать марку, вечно прямя спину, поэтому я кричу, шепчу, зову и умоляю. Сотню раз прошу прощения, к ряду тысячу уже зову. Так же, как он меня, только это разговор немого с глухим. Патовая ситуация, категорически безвыходная. Хочется причинить себе как можно больше боли, но я боюсь, но я такая омерзительно-слабая, что самой от себя гадко.       Когда меня хотят оставить здесь, я одной своей стороной до жути боюсь этого и хочу отправится с друзьями не из интереса, так из безопасности своей, а другой понимаю, что это причинит им одни только неудобства и может вовлечь в еще больше неприятности. Когнитивный диссонанс, как он есть. Кажется, что если (а не «когда») я выберусь из этой своей клети и снова стану полностью собой, человеком, то меня можно будет использовать в отделении психологии (или психиатрии, смотря, как далеко зайдет), как наглядное пособие многих недугов и внутренних противоречий. Когда Енох вызывается нести меня и просит помощи у Бронвин, я срываюсь: — Не надо! Не надо! Оставьте меня здесь. Так ведь только хуже будет, идиоты… — но голос гаснет с каждым словом, как свеча на ветру, а я сжимаюсь в клубок, словно это спрячет меня от мира и даст немного защиты. Пусть, мнимой.       Енох берет меня на руки бережно и аккуратно, а я чувствую себя неправильной девушкой. Не радуюсь тому, что носит на руках парень, который нравится (или даже больше). Потому что это — самую малость — другая ситуация. Вроде бы — довольствуйся тем, что есть, так нет же. Я один раз глубоко вдыхаю, а потом уже не полной грудью, потому что ощущение теплых его ладоней на моем теле хочется запомнить на всю оставшуюся жизнь, как одно из самых светлых воспоминаний. Как одно из тех, что больно не делает. Я говорю в пустоту «Простите, что доставляю такие неудобства и проблемы», но звучит это так жалко и незначительно, что тает во всеобщем гомоне и ситуации в целом. Среди множества фраз, брошенных ребятами, я выцепляю Монтгомери: — А душа Ривер исчезла. — Что-то ты не такой умный, как она рассказывала, — с привычным ему недовольством и мрачным сарказмом бросает Енох через плечо. Такой тон ненадолго возвращает в те времена, когда мы были относительно счастливы, безмятежно-озлоблены друг на друга и помыслить не могли о том, что творится сейчас. Маленький курчавый мальчишка, едва достающий некроманту до середины бока, в несколько быстрых шагов с юношей равняется и поясняет: — Я не о том. Тут же ходят твари, громко говорят, сплетничают. Помнишь, когда ее припадок бить начал? Вот, тогда, говорят, из лаборатории пропала ее душа. До сих пор ищут — как сквозь землю провалилась. — Да ну, бред какой-то. Просто сплетни, — пожал плечами марионеточник, но я заметила, как залегла складка на лбу у него — так бывает всегда, когда юноша думает о чем-то серьезном. — Я так не считаю, — помотал патлатой головой Монти и вернулся к сестре, отчаянно вцепившись в одну из ее рук.       Я никак не могла взять в толк о каком припадке идет речь. Я ничего такого не помню, а если бы и случилось что-то подобное — точно бы запомнила. Но нет, память чиста и гладка. Я впервые за долгое время отвлеклась от своей боли и погрузилась в мысли. Вскоре, когда ребята тоже прошли за плотную дверь, а та за ними захлопнулась и больше не открывалась (даже Бронвин она стала неподвластна), в просторном помещении уже сидели Эмма и Мисс Перегрин, которая, видимо, еще не держалась на ногах, да и вообще лицо ее сохраняло цвет зелено-голубой. Не самый здоровый, скажем так. Девушка что-то спрашивала у имбрины, взволнованно заглядывая той в глаза, когда мы всем скопом появились в помещении. Эмма тут же подорвалась к нам, каждого разглядывая с заботой и волнением, а Алма тоже попыталась встать, но тут же завалилась на бок, совсем побледнев, и вернулась на пол. Дети тут же подбежали к директрисе, а вслед за ними к женщине поспешил и Енох. Значит, и я. Дав детям знак помолчать, она сказала некроманту посадить меня рядом с ней, и принялась внимательно разглядывать. Внимание Мисс Пи, конечно же, привлек разрез на стопе, о чем тут же принимается пояснять ей Монти. — … а вот недавно у Ривер случился приступ. Затряслась вся, головой задергала, свалилась со своего кресла. Мы думали, что язык себе откусит или покалечится сильно, но, слава птицам, все обошлось, — я прислушиваюсь, отрываясь от меланхоличного созерцания лица имбрины. Оно все испещрено морщинами, измазано в грязи, а цвет у кожи какой-то болезненный, но глаза — о, эти зеленые, живые глаза — сияют, полыхает в них настоящее пламя, готовое сжечь в любой момент всех тех, кто причиняет боль ее детям. — А потом, говорят, душа ее пропала. Ага, вот так просто. Я это не с потолка взял — солдаты, охранявшие нас судачили об этом два дня подряд. — Как это «пропала»? — удивленно спросила Алма, внимательно оглядывая меня. Заглянула в глаза, как в душу, и я съежилась вся, словно замеченная ею, словно этот взгляд причиняет боль. Словно меня коснулось испепеляющее пламя ее очей. — Ну вот так: взяла и пропала. Вроде как с ней почти ничего делать даже не начали, а она просто исчезла, будто и не было. А еще тут, говорят, Каул самого Перпеклуса Аномалуса из своей петли выудил, чтобы тот ему в петле показал вход в Библиотеку Душ. — Он в одном из своих докладов упоминал о том, что знает ее местонахождение, — добавил Миллард, как преданный фанат. Я умиленно улыбнулась и опустила плечи. Дышать от чего-то стало горячо, словно тяжело, и я уронила голову на острые коленки, выглядывающие из-под подола сарафана, который так и остался на моем теле даже после «смерти». Спустя примерно полминуты меня догнала мысль, обжегшая сознание не хуже раскаленного утюга. Так получается, Каул мне лгал, когда говорил, что моя душа приносит результаты? Я тогда еще подметила его непривычно-странный взгляд, словно взволнованный, да списала это на то, что тогда случилось со мной. Оказывается, все было не так просто. Все равно, я решила не отказываться от иного развития событий, ведь могу ошибиться. Это, пожалуй, одна из тех вещей, которые я делаю на удивление хорошо. — Библиотека Душ — детская сказка, — покачала головой Мисс Перегрин, а я про себя мрачно хмыкнула, растянув по губам косую полуулыбку.

О, вы не знаете, как ошибаетесь.

      Птица прижала мою голову к своей груди и, перебирая теплыми, но пока еще плохо слушающимися от той дряни, которой ее накачали, пальцами мои спутанные волосы, нервозно баюкала. Скорее, это было не как надобность мне (она-то думает, что мне сейчас не нужно уже ничего), а чтобы самой не сойти с ума. Хотя, я думала прежде в шутку, что это у имбрины хроническое, пока не увидела ее в таком свете. Многое перевернулось в моей голове, предстало в ином свете, стоило оказаться в подобной ситуации. А раньше я думала, что это просто выдумки авторов глупых романов или фантастических рассказов для подростков. Только в моем рассказе не будет все хорошо, не будет счастливого конца, не спасет меня возлюбленный просто потому что он не знает, кого спасать и что это можно сделать. И как сделать тоже. В этом мы с ним тоже похожи. Все мои надежды на девичье «Долго и счастливо» развеялись в один миг.       Эмма гнет пальцы и хмурит брови до тяжелой складки, оглядывается постоянно через плечо, словно ищет кого-то, а потом вздыхает так тяжко, немного подлетает на месте, потому что не находит. Двери за ее спиной не хлопают, не двигаются и вообще никак не шевелятся. Оттуда, как я поняла, должен выйти Джейкоб, но он или как-то не торопится, или торопиться уже некому. С тем, что случилось со мной, смерть стала ощущаться как-то по другому. Как что-то неизменно близкое, но недосягаемое, чрезвычайно в этом плане похожее на Еноха, но менее желанное. Весть о чужой смерти стала «Везет ему», а своя так и осталась чем-то пугающим, больным и уродливым. Жестоким, как судьба.       Когда Енох с привычным ему скепсисом подмечает, что Джейкоб, должно быть, уже погиб и к нам не вернется, сколько дверь взглядом не гипнотизируй, Эмма взрывается. Она кричит, высказывает все, что накопилось у нее за время, что она «провела черти где и делала черти что, чтобы спасти наши задницы», даже хочет заикнуться про меня — это видно так явно, что у меня все тело в предвкушении напрягается — но вовремя замолкает, сославшись в мыслях не знаю уж на что. Может быть на то, что я еще могу воспринимать человеческую речь и анализировать все услышанное, а может на то, что это слишком сильно ранит не только некроманта с его бескостным языком, но и остальных ребят. Эмма только под конец своей тирады горестно смотрит на меня и вздыхает. Ее плечи поднялись высоко, а затем словно рухнули. А Мисс Перегрин начинает заведомо провальную терапию беседой, которая, как она думает, может «вылечить» меня. Но, к сожалению или к счастью, такое бывает только в детских мультфильмах доброй студии Disney или глупых книгах, написанных не менее недалекими авторами, которые ничего не смыслят в жизни. — Ривер, ну же, милая, откликнись, — зовет женщина, а я открываю глаза, не в силах больше воспринимать это все. Каждое ее слово, каждая искорка надежды, блеснувшая в ее крупных ярких глазах, когда я вновь моргала, отзывалась в моем теле колючей болью в груди и горячим, словно драконьим, дыханием. Хотелось убежать и спрятаться, закрыть глаза и увидеть черную пелену с пляшущими по ней, как по расстеленному полотну, точками. Звездами на небе. К сожалению, я больше никогда их не увижу в живую, никогда не почувствую жгучие лучи летнего солнца, остающиеся загаром на коже, не скажу, что на уме, Еноху. Пожалуй, о последнем я жалею больше всего остального. Такая глупость, что я хмыкаю про себя, жму плечами. Жить, дышать, существовать — зачем? Вот обнять Еноха, пусть на свой страх и риск, пусть зная, что он воспримет это в штыки, но сделать — то, к чему я хотела бы стремиться, как Леонардо ДиКаприо к «Оскару». Дура невозможная, как и говорил некромант. Как-то тошно осознавать, что он оказался прав и хочется верить, что в конце концов прав окажется Гораций. Скрестив пальцы, зажмурившись до боли, шептать «Не подведи» в темноту и верить, изо всех сил верить. Пуще, чем дети в Санту.       Я лежала звездочкой на полу и по которому уже кругу напевала песню про падающий Лондонский мост, про бегущего зайчика и прочие абсурдно-детские песенки, лишь бы не свихнуться, лишь бы не закрывать глаз. Кажется, что проходит много времени и вместе с этим кажется, будто оно не движется совсем. Секундная стрелка надоедливо тикающих часов сдвинулась бы всего на несколько делений, сводя с ума своей медлительностью, чертовой неспешностью, которая уничтожает. Уничтожает во мне человека. Когда я все-таки, поддавшись искушению, закрываю глаза, открывая душу, то вижу мельтешащих перед собой двух кукол — Саломею и Моего Человечка — а так же ребят, так затихших. А перед ними, в тех самых дверях зависшего в воздухе Джейкоба. Хотя, постойте, он не парил, это выглядело так, словно бы он восседал на чем-то невидимом. Пустоте… — Я полностью контролирую ее и еще одиннадцать ее собратьев. Они стоят сзади, — как в подтверждение моим мыслям сказал юноша, а позади него раздался шумный топот множества ног, который стих, стоило лишь Джейку этого захотеть. Меня обуяла гордость напополам со страхом, почти явственно ощущалось шевеление волос на затылке. Ребята переговаривались, потом к ним вышла Мисс Перегрин, но в силу свой недееспособности, я сидела все так же далеко и до меня доносились лишь обрывки фраз, выцепить из которых смысл представляло собой непосильную задачу. Спустя еще некоторое время, когда Птица в привычном ей тоне что-то поведала, из динамиков раздался насмешливый голос Каула, заставивший внутреннюю меня нешуточно вздрогнуть. — Не обольщайся, сестрица. Я всего-лишь приберег все самое интересное напоследок!       Тут же в его адрес посыпались суровые угрозы и обещания найти. Енох и Хью предложили самые жестокие способы расправы над мерзавцем, чему я не сильно удивилась, но Алма совсем не одобрила кровожадного настроя парней. Я же была всецело за и даже хотела бы принять участие в выдергивании ногтей с толстых крючковатых пальцев брата Мисс Пи, но, к сожалению, даже если бы ребята это делали, не смогла бы присоединиться. Это угнетало.       Джейкоб по непонятной мне причине провел перекличку, а в это время Енох с решительным выражением лица поднимал меня на руки, категорически отказавшись оставлять здесь. Управляющему пустотами парню, который начал возмущаться поступку некроманта, последний велел заткнуться и продолжать строить из себя героя, на что Талия махнула одной из рук: — Это бесполезно, — скептически заверила она и продолжила наматывать себе на две верхних руки (правую и левую) нить, выходящую у нее изо рта. Я осмелилась предположить, что эта нитка острая, как режущая леска, и очень скоро мои предположения подтвердились. Перекличка затянулась, так как Джейкобу со всеми почестями Милл представлял Перпеклуса Аномалуса. Скажу, что совершенно не так я себе представляла великого темпорального картографа. В моем представлении это был низенький седовласый старичок с бородой, похожий на Мерлина, но никак не мужчина слегка за пятьдесят, да еще и с таким жутким итальянским акцентом. Так я увидела человека, именем которого постоянно ругался невидимка. Да, таким только ругаться…       Пока между парнями и синьором Аномалусом проходила весьма непринужденная беседа, из-за крепкой двери донесся гул взрыва, а потом еще один, но сильнее. С потолка дождем посыпалась побелка, а сама дверца задрожала. Гораций спешно повязал на шею Джейкобу шарф, который, как я полагала, должен был вдохновить юношу на новые свершения, а после этого раздался ужасный взрыв, снесший с петель дверь. В ушах стоял мерзкий гул, а воздухом было невозможно дышать из-за плотных облаков пыли, забивающейся в легкие и нос. Я несколько раз чихнула, после чего организм сообразил, что дышать стоит менее глубоко. Енох для удобства переместил меня к себе за спину, благо мое тело могло совершать такие примитивные действие, как сцепление рук и ног в замок. Я повисла на юноше, как обезьянка, зато теперь при желании некромант мог пользоваться руками. В помещение посыпались твари, а вслед за ними из динамиков раздался голос: — Отдайте мальчишку и мы не тронем остальных, — после этого все Странные единогласно решили, что категорически не верят ни Каулу, ни кому-либо еще, кто имеет белые глаза, так что все решения вновь пришлось принимать Джейку, на которого в один миг свалилась вся ответственность. Я переживала, что его хрупкие плечи не выдержат такой нагрузки и в конце концов мальчик сломается, сложившись пополам, как карточный домик, но пока он держался весьма уверенно, если это слово вообще применимо к человеку, не способному самостоятельно стоять. — Они взяли под контроль пустот! Отступайте! Занимайте оборонительные позиции! — раздалось визгливое из динамика, когда невидимая мощь с такой силой кинула одну из тварей, что осмелилась приблизиться к нам на небезопасное расстояние, что так с пробирающим до костей звуком впечаталась в стену. Даже не пытаясь отстреливаться, твари послушно следовали приказу Каула. Кто-то из ребят успел забрать у уже трупа твари оружие, за советом по обращению с которым спешно обратился к Монти. Тому пришлось буквально на пальцах, постоянно заставляя в пол опускать дуло, разъяснять Люсии принцип работы огнестрельного оружия. Что это было — винтовка, дробовик или пулемет — я определить не могла за незнанием элементарных вещей в сфере оружия. По этой части больше осведомлены были парни, а мне и не нужно было до этого момента. Должно было пройти немало, как мне показалось в этом невозможно-давящем ожидании, времени, пока пустоты Джейка проложили нам относительно безопасный путь по коридорам крепости тварей, прежде чем мы неровным строем двинулись в путь. Хоть Бронвин — она шла впереди в числе первых, в то время, как мы (я и Енох) двигались ровно за спиной Джейкоба, как не самые быстрые — и говорила не смотреть по сторонам, но я не могла этого сделать никак, потому что, наклонившись над одним из тел, Енох начал его шмонать, доставая из кобуры твари пистолет. Я, хоть и не хотела, разглядывала лицо, что еще долго будет видеться мне в темноте — посеревшее, залитое черно-бордовой кровью, с раздробленной челюстью и молочно-белыми глазами. Мое не-мое тело сжалось, сильнее прижимаясь к углу клетки, словно бы в этом была моя защита. Придирчиво, юноша заглянул в магазин оружия, потом довольно хмыкнул, растянув губы в оскале, и взвел курок. Я про себя с ужасом отметила, что при осмотре трупа, некромант сильно испачкал руки в крови, но сам не придал этому никакого значения. В коридоре стоял невыносимый запах пороха и крови, а так же плотный дым вместе с поднятой в воздух пылью мешали смотреть, адекватно оценивая ситуацию, и все время стремились забиться в нос и глаза. Дети, идущие позади, часто кашляли. У лестницы, ведущей наверх к люку, наша процессия замерла, остановленная одним только жестом Джейка, который словно бы прислушивался, но уже по противным звукам, будоражащим сознание, было понятно, что там орудуют его подчиненные пустоты, расправляясь с тварями, что приняли там оборонительную позицию. Стоило только звукам стихнуть, как мы начали подниматься. Еноху было тяжело карабкаться вверх по лестнице, так что меня на время к себе за спину прицепила Винни, у которой это не вызвало таких проблем. Пусть некромант и сопротивлялся против этого, но было понятно, что делает это он лишь для того, чтобы не сдаваться сразу и не казаться слабаком. Зря, для меня он слабым уже не будет никогда.       Мы поднялись в Чистую комнату, и это помещение вызвало у меня ужас, навеянный воспоминаниями с последнего посещения. Ребята тут же ринулись отсоединять дренажные трубки от ног Странных людей, лежащий на койках, а у Еноха появилось время, чтобы отдохнуть от балласта за спиной — меня временно переместили на пол, залитый кровью. Подол сарафана пропитался ей почти мгновенно, а потом еще и испачкал рдяными разводами бедра. От этого душного запаха сильно мутило. Внезапно раздался выстрел. Громкий и оглушающий, а потом звук упавшей руки с оружием. Внутри все похолодело, но я быстро нашла в такой небольшой комнате источник шума. Енох стоял на с вытянутой рукой в нескольких метрах от уже мертвой твари — именно ее рука с еще, как я поняла, рабочим пистолетом, упала на пол. Юноше никто даже слова не сказал, просто, после воцарившейся на несколько мгновений тишины, продолжили свою деятельность. Меня обуяло двоякое чувство: с одной стороны Енох поступил правильно, защитил остальных и себя от твари, но… как, оказывается, легко отнять жизнь. Некромант даже и не дрогнул, сделав это. Одновременно с уважением, у меня появился мимолетный страх к этому человеку. — Мы можем использовать пустот, как живой щит, и добежать до башни, — крикнул Джейкоб, и все обернулись на его голос. — Или можем остаться и сражаться.       Выбор был очевидным; на него еще до начала вопроса своим выстрелом ответил Енох, а теперь еще и словами подтвердили все остальные. Было решено остаться и сражаться до конца. Теперь нам предстояло либо положить конец всему этому ужасу, творящемуся вот уже сотню с лишним лет, либо сгинуть здесь навсегда.       Все наивно надеялись на первое, но ни в коем случае не исключали второе. Внутренне я сияла, понимая, что при любом исходе, я отдала столь много не зря.