Моя тринадцатая жизнь

До Кёнсу никогда не жаловался на жизнь. Ни при виде пьяного папаши, ни при отсутствии в доме еды круче, чем ржаной хлеб. Не было смысла жаловаться, потому что в их деревне никто не мог ему помочь. Соседка тётя Валя иногда выдавала Кёнсу с десяток яиц и литровую банку молока, сердито сдвигая брови и всячески ругая отца парня, но помощью это Кёнсу не называл: молоко в чистом виде он не выносил и брал лишь ради того, чтобы не подохнуть с голода в период очередного родительского запоя. Да и ругань на отца ему слушать не нравилось. Пусть тот и не особо баловал Кёнсу вниманием, но после пьяных периодов всегда извинялся и старался задобрить сына внезапными подарками: то щенка притащит от приятеля-собутыльника, то старенький мобильник где-то достанет. Кёнсу сомневался в своих чувствах к отцу. Вроде бы и любил его, но в то же время старался избегать. Жалел – и чурался общения. Никогда не отчитывался за свои школьные успехи и неудачи. Ни разу не поздравил его с днем рождения, потому что отец каждый год в эти дни заранее по полной напивался и был невменяем к «празднику». Кёнсу знал, что так тот всё ещё, уже десять лет, пытается смириться со смертью жены, но все равно брезговал показываться в его обществе на улице. И со своими бедами всегда справлялся сам. Глупая пьяная драка привела к тому, что период заботы Кёнсу о самом себе затягивался на год. Но жизнь (теперь уже вместо отца) подсунула ему странный подарок в виде корейского семейства из восьми человек. И принять такой подарок оказалось совсем не сложно. Потому что он был идеальным. В этом подарке была красивая ласковая женщина, так похожая на маму. Эта женщина, которую Кёнсу так и не научился звать никак, кроме как «ты», была слабой и ранимой сейчас, но все говорили, что обычно она не так часто плачет. В подарке был необычно молодой, но почти-отец, которого Кёнсу видел, в основном, по вечерам, но всё же успевал помечтать, представляя его, сильного, высокого, приходящим в старый класс прежней школы и разговаривающим с его учителем об успехах сына. В этом подарке был офигенский старший брат, крутой и неприступный, который вроде бы рычал и хмурился при виде Кёнсу, но по вечерам заходил в его комнату и спрашивал, всё ли в порядке и не нужно ли чего, и «вообще ты рот-то не бойся открывать, попроси, если что-то надо». Кёнсу отмалчивался на такие грубоватые вопросо-поучения и наслаждался этой странной ежедневной заботой темноволосого Юнги. В подарке также были другие братья и даже сестра, целая коллекция из характеров и привычек, которая опьяняла Кёнсу и не давала ему вернуться к прежнему равнодушному состоянию, одновременно раздражала и приводила в эйфорию. Ни то, ни другое чувство он не показывал, но любое взаимодействие с немного безумными, но невыносимо милыми людьми накладывало неизгладимый след на его душу. В подарок бонусом входил просторный дом и достаток, когда не надо было задумываться о еде на следующий день и нормальных шмотках. И это выбивало почву из-под ног, потому что все представления Кёнсу об окружающем мире расплывались на глазах. В его обычной реальности невозможно было жить так прекрасно. В его реальности во всём был подвох. Но вот уже неделя прошла, а идеальная картинка всё не исчезала. Кёнсу даже попытался взять в свои руки работу по дому, чтобы жизнь не была так уж прекрасна, но ему не дали, заявив милым девичьим голосом однажды, что «у нас все одинаково работают, и не мог бы ты отдать мне тряпку, я в комнате у себя прибираюсь». Кёнсу безропотно отдал и больше с инициативами не совался. Лишь с одной. - Мне нужно съездить домой в деревню, - сказал он однажды Рине, сидя с ней утром за столом (он сознательно заставлял себя встать пораньше, чтобы приготовить всем завтрак) на уже привычной большой кухне. - Зачем, солнце? – спросила женщина, внимательно глядя на него и застыв с ложкой творога в руке. - Проверю Чжангу, - объяснил он. – Это наш пёс. Папа подарил год назад. Может, его тётя Валя кормит, а может, он сдох уже. Я хочу знать, что с ним. - Ох, что же ты сразу не сказал! – Рина заволновалась. – Мы бы съездили, забрали его. - Забрали? – чуть удивленно посмотрел Кёнсу. – Тебе тут своего зоопарка мало? - То есть, бросить предлагаешь? – укоряющее спросила Рина. - Почему бросить? Просто отпустить, - ответил почти равнодушно Кёнсу: он не был особо привязан к псине. – В деревне проживёт, кто-нибудь кость кинет – он и сыт. - Кёнсу, нельзя так, - Рина вздохнула. – Давай заберём. К тому же Чимин давно хочет собаку. Кёнсу хмыкнул: - Ну, разве что для Чимина… На самом деле он желал съездить в старый дом не ради питомца. Кёнсу нужно было забрать фотографии матери, оставшиеся в ящике комода после поспешных сборов. Но говорить это Рине не хотелось, боялся, что она расчувствуется и снова начнёт рыдать. При ней вообще следовало быть осторожным в словах. Вчера она разревелась после сообщения, что картина Ани, которая была выставлена на областной конкурс рисунков и заняла первое место, называлась «Настоящая семья». Накануне в субботу слёзы вызвало какое-то воспоминание вслух от Тэхёна: «А помнишь, мам, я был почти такой же» во время просмотра фильма про мальчика-аутиста. Гормоны, объясняла она, а Кёнсу хотелось одновременно и убежать от этих слез, и утирать её лицо своими руками, пока там снова не появится мягкая добрая улыбка. И Кёнсу жизненно необходимо было сверить эту улыбку с фотографиями мамы, которую он уже совсем не помнил. В деревню Рина не поехала, попросила Чонгука свозить Кёнсу на машине. Это вызвало у парня настоящую гордость: ведь его наверняка увидит кто-нибудь из соседей и будет потом обсуждать со всеми знакомыми, какой замечательный человек теперь заботится о Кёнсу. Но, к сожалению мальчика, соседи им не встретились. Днем стояла жара, и все, кто утром работал в огородах, отдыхали. Поэтому Кёнсу и Чонгук остались незамеченными. Впрочем, может, это было и к лучшему, потому что попасть в дом получилось только через окно со стороны заброшенного садового участка: двери действительно были опечатаны, и Чонгук посоветовал не открывать их во избежание проблем. Пока Кёнсу собирал свои вещи, Чонгук отвязал собачью цепь с вполне живым и жизнерадостным когда-то-пушистиком Чжангу и усадил того на заднее сиденье машины. А мальчику хватило десяти минут, чтобы покидать в рюкзак одежду (зимнюю он брать не стал, чтобы не опозориться перед остальными ребятами: она выглядела крайне неприглядно) и найти фотографии. И ещё пару минут он потратил, вглядываясь в лицо изможденной постоянной работой женщины, которая не выдержала местного климата и слегла однажды с пневмонией, так и не поправившись. Пожалуй, её сходство с Риной он себе выдумал. Лишь азиатские черты были общими да хрупкость телосложения. «Ну и ладно», - подумал он, запихивая фотографии в карман рюкзака и вылезая обратно на улицу к ожидающему его Чонгуку. *** Собака привела в восторг весь дом. Кёнсу, довольно равнодушно относящийся к животным, не мог понять, почему Тэхён и Чимин готовы вылизывать Чжангу от хвоста до ушей, забыв обо всём и обо всех. Аня, увидев свалянную колтунами шерсть пса, тут же предложила устроить ему баню, и все младшие с энтузиазмом принялись носиться по участку, разыскивая емкость, в которой можно искупать нового жильца. - Вот видишь, Кёнсу-я, - сказала, улыбаясь и наблюдая за ними, Рина, – тут о нём позаботятся лучше, чем на улице. - Да мне без разницы, - пожал плечами Кёнсу, краем глаза наблюдая, как черты лица женщины становятся мягче. «Хочу, чтобы она и на меня так смотрела», – подумалось ему вдруг с щемящей сердце болью. - Приготовить что-нибудь? – спросил он хмуро, не зная, как вызвать в ней светлые чувства. - Ты только у мамы рецепты уточняй, а? - хмыкнул возникший за спиной Юнги. – Такое впечатление, что кашеварит суровый солдафон. Ни специй, ни эстетики. - Эстетика в музее, - буркнул Кёнсу. - Юнги-я, Кёнсу молодец, что вообще согласился готовить, - с укором глянула на старшего Рина. – Он же нас спас практически. А специи ты можешь и в тарелку себе добавить. - Я так и делаю, - вздохнул Юнги, наблюдая за резвящимися младшими. – Но всё равно скучаю по твоей стряпне. Плова хочу. И борщ. И вообще. - Солнышко, – улыбнулась Рина и протянула руку, чтобы потрепать сына по волосам. Кёнсу всегда удивляло, как такой человек, как Юнги, настолько спокойно принимает все эти знаки внимания. И даже если он и сам был не против оказаться на месте старшего, то уж точно не на глазах у всех. А Юнги только чуть улыбнулся в ответ на ласку и отправился помогать шумной компании: Чжангу мыться не хотел. - Научи меня, как ты готовишь плов, - сказал Кёнсу, провожая его взглядом. - Ох, малыш… может, сегодня макаронами обойдёмся? – жалобно попросила Рина. – Я не выдержу вечер на кухне. - Ладно, - не стал спорить Кёнсу. – Макароны так макароны. - Ты прости, что так совпало дурацки, - повернулась к нему Рина. – В обычное время тебе бы не пришлось выполнять роль кормильца. - Меня всё устраивает, - быстро ответил Кёнсу, не глядя на женщину. - Ты такой закрытый, Кёнсу-я, - Рина вдруг протянула руку и поправила челку мальчика. – Я пока не понимаю, действительно ли тебя всё устраивает. Ты молчишь или огрызаешься на всех. Я знаю, о чём думает Чимин или Тэхён. Даже Юнги всегда делится переживаниями. И Бэкхён прибегает иногда поболтать и выкладывает всё, что разрешают ему выложить детские установки. А ты похож на Анечку: сознательно закрылся в ракушке и сидишь там. Не хочешь, чтобы кто-то видел тебя настоящего. Не хочешь, чтобы кто-то видел тебя слабого. - Я не слабый, - тихо произнес Кёнсу, сглатывая комок. - Все люди слабые в той или иной мере, - Рина взяла его за плечо и легонько сжала. – И показать свою слабость не стыдно. Это нормально – плакать, делиться страхами, говорить об эмоциях… - Я никогда не плачу, - прошептал Кёнсу, опуская голову. Неужели, подумал он, чтобы добиться её расположения, нужно заплакать? - Я не к тому разговор веду, Кёнсу, чтобы выяснить, что ты чувствуешь, живя у нас, - улыбнулась Рина. – Об этом вслух говорить не обязательно. Я просто хочу, чтобы ты знал: если захочешь высказаться - по любому поводу, то я готова тебя выслушать. Хорошо? Кёнсу застыл, размышляя. Потом осторожно, словно заставляя себя, кивнул. И когда поднял глаза, Рина смотрела на него именно так, как ему хотелось. И тогда Кёнсу понял, что самым ужасным днём будет тот, когда ему придётся покинуть этот дом.