Моя тринадцатая жизнь

Юнги не знал, откуда в их семье взялось это негласное правило: не осуждать принятие Риной в семью очередного ребенка. Это почему-то воспринималось всеми как данность, даже если внешне кто-то и обзывал её сумасшедшей. Лишь Аня позволяла себе укорять маму, но и то не за факт принятия, а, скорее, за выбор «не того, кого планировали». Юнги знал, что даже Чонгук-хён, женившись на бывшей попечительнице, пообещал той, что не будет спорить с её внутренней миссией. Потому что это было равносильно противостоянию цунами. Рина категорически не умела отказываться от предложений отдела опеки. Поэтому сообщению за ужином об ещё одном новичке Юнги даже не удивился. Правда, смотреть на рассказывающую об обстоятельствах дела Рину было больно. Создавалось впечатление, что в семью должен прийти самый нежеланный из всех имеющихся детей. Несчастное выражение лица кричало о Рининой неготовности принять сейчас ещё кого-то. И все-таки она продолжала вымученно произносить слова, раскладывать по полочкам планы, обсуждать вопрос переселения мальчишек из комнаты в комнату, пока Юнги не сказал: - Слушай, может, ты уже помолчишь немного? Рина замерла и оторопело взглянула на сына: он давно уже так с ней не разговаривал. - Хён, - удивленно прошептал Чимин, тоже застывая с ложкой в руке. - Я просто поражаюсь, - прищурился Юнги. – Ну, не можешь ты сказать «нет», ну попроси, чтобы кому-то из мужиков звонили, Чонгуку-хёну или мне. Мы париться не будем. Вот что ты себя мучаешь, а? Тебя же морально насилуют, мам. Ну, пошли ты уже эту Наталью далеко-далеко!.. Рина закрыла глаза и посидела, успокаиваясь от напряжения. А потом посмотрела на Юнги печально и обречённо: - Солнышко… Кому из наших мальчиков я должна была бы отказать в таком случае? Джину? Хосоку с Намджуном? Кёнсу? Юнги сглотнул и опустил взгляд. - Мне тяжело, да. И сейчас особенно… - она погладила свой уже достаточно заметный животик. – И нервничать нельзя, а я буду, конечно… Но, Юнги… - Мам, не переживай, - жалобно проговорил Чимин. – Мы позаботимся о новеньком… - Ты только не волнуйся, - тихо вторил ему Тэхён. – Чтобы малыш не испугался. Бэкхён и Кёнсу сидели молча, глядя в свои тарелки и понимая, что права голоса в этом доме они пока не получили. Хосок о чём-то размышлял и не решался сказать это вслух. Зато Аня стесняться не стала: - Когда оппа приедет из командировки, я попрошу у него, чтобы он все разговоры с опекой этой долба… - Аня! – укоряющее посмотрела на неё Рина. - Чтобы он все разговоры отныне взял на себя! – не сбавила обороты девушка. – Юнги прав. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы тратить силы. Да, никто не сможет уже отказаться от ребят, которые члены семьи. Но те, которые ими ещё не стали… Мам, ты же их даже не знаешь! Невозможно усыновить всех! Невозможно, пойми! - Я согласилась на Лухана, - упрямо ответила Рина. – И я прошу вас помочь… - Мама… - прошептал Чимин, ёрзая на месте: его раздирало от сочувствия. - Я не буду просить прощения за своё решение. Простите, что не буду просить прощения… - бессильно покачала головой Рина, ни на кого не глядя. - Вот глупая, а… - Юнги вцепился в свои темные волосы и замолчал. Спорить было бесполезно. - Когда они приедут? – наконец подал голос Хосок. В домофон позвонили. - Уже приехали, - прошептала Рина и поднялась с места. *** Юнги даже не сразу сообразил, что порог дома переступил новичок. «Девчонка какая-то», - в первую секунду подумал он, разглядывая невысокое хрупкое осунувшееся создание с серым цветом лица и густыми высветленными волосами, скрывающими лоб и частично глаза с опухшими веками. Но сопровождающая создание Наталья из опеки (Юнги заскрежетал зубами) сообщила, что это Лухан и «он поживёт у вас». Кажется, она почувствовала убийственные взгляды Ани и Юнги, потому что ретировалась достаточно быстро, оставив застывшего Лухана в прихожей в компании хозяев дома. - Лухан, я Рина, - тихо произнесла женщина, сочувственно смотревшая на гостя. Парень не отреагировал на слова никак, слепо глядя перед собой. - Мам, иди отдыхай, - сказал Юнги, хмурясь. – Мы всё сделаем. Не первый раз ведь, да? - Юнги, я… - начала Рина, но её перебила уже Аня: - Мама, всё будет хорошо. Иди. Рина посмотрела на них настороженно и с непониманием тактики, но спорить не стала. - Лухан, ребята тебе всё покажут, - она старалась говорить мягко и успокаивающе. – Располагайся в комнате и, если хочешь, ложись спать. Тебе надо отдохнуть. Постарайся ни о чём не думать… Если что-то будет нужно, не стесняйся обращаться к любому из присутствующих, хорошо? Лухан, кажется, не слышал её. На лице его не промелькнуло ни тени понимания. Юнги кивнул за спиной Рины Чимину, и тот со словами «Мамочка, я тебя провожу!.. Пойдём доедать ужин!» потянул её из прихожей. Она бросила последний взволнованный взгляд на закаменевшего Лухана, но позволила себя увести. Тэхён и младшие тоже ретировались. В коридоре остались только Юнги, Аня и Хосок. - Мама сказала ему въехать в комнату к младшим… - начал было Хосок, но Юнги перебил его: - Въедет в нашу. У Кёнсу и Бэкхёна ему делать нечего. - Хосоки, возьми его сумку, - сказала Аня, указывая на оставленную Натальей поклажу. Тот послушался, бросив осторожно-опасливый взгляд на совершенно не реагирующего новичка. - Он нас вообще слышит? – шепотом спросил он у Юнги, взявшего Лухана под руку. - Слышит, - ответил Юнги и повёл парня наверх, направляя, будто незрячего. - Я бы эту опеку нашу всю покалечила!.. - шедшая позади Аня пылала негодованием. – Зачем тащить шокированного ребенка в дом к беременной женщине?! Сначала с ним должны работать психологи, терапевты и всё такое! А эта молодец: вот вам мальчик, живите! Ну что за идиотка! Так бы и врезала! - Главное, не говори никому, что в церковь ходишь, - бросил через плечо Юнги, поворачивая новичка в свою комнату. – А то люди не поверят. - А я себя безгрешной не считаю. В церкви святые – на иконах, - буркнула Аня. – А все остальные – живые люди. - Несвятая, наволочку принеси, у нас чистые закончились, - хмыкнул Юнги и усадил Лухана на свою кровать. Хосок посчитал своим долгом не оставлять хёна наедине с новичком (хотя наверняка хотелось сбежать к младшим) и запрыгнул на свою верхнюю койку, свесив любопытную голову. - Стирать надо, чтоб не заканчивались, - огрызнулась Аня и отправилась в свою комнату. Вернулась, положила рядом с Луханом наволочку (и заодно полотенце) и снова ушла. Юнги выкатил стул от письменного стола и молча уселся напротив Лухана. Хосок непонимающе посмотрел на него, потом на мальчишку на нижнем ярусе, выждал пять минут тишины и откинулся на кровать. Ничего не происходило. Лухан, редко моргая, смотрел в стену сухими воспаленными глазами, а Юнги разглядывал его, решая, с какой стороны подступиться к абсолютно незнакомому человеку. Наконец он решил рискнуть. - Слушай… Как тебя… Лухан. Я знаю, что ты сейчас хреново себя чувствуешь. Любой бы так себя чувствовал… Но... Как бы... Неправильно вот так вот застывать... Замыкаться... Лучше плакать. Я тебе это говорю как... как переживший смерть отца. В детском доме, правда, не спрячешься от людей, приходилось в туалете плакать в собственную рубашку, чтобы не услышали… - И я плакал, когда омма и аппа погибли, - вдруг всхлипнул Хосок. – Несколько дней… И Намджуни плакал… - Все плачут – и это нормально. Так что, Лухан, если захочешь, ты не стесняйся и не думай, что кто-то тебя осудит, - Юнги вдруг стало дико неловко говорить с парнем на тему слёз. – И в общем… Мы с Хосоки сейчас пойдём в другую комнату… Побудешь один? Может, хочешь лечь? Постельное бельё вот. И полотенце. Ложись на эту кровать, если что, хорошо? Ответа, конечно, он не дождался. Хосок вопросительно глянул на старшего и слез со своей койки. - Хён, а что бы мама сделала в такой ситуации? – тихо спросил он у Юнги, выходя вместе с ним из комнаты. - Когда не реагирует никак. - А я знаю? – насупился Юнги. – Шокированному человеку надо выплакаться, я читал. Но не будет же он при нас плакать. А в областном реабилитационном центре вряд ли у него была возможность побыть с собой наедине. - Это точно… Нам с Намджуни тогда просто повезло, что других ребят не привозили. - Ой, да местный центр вообще бездействует. У нас же Наталья, блин, устроительница детских судеб… - Юнги с досадой ударил по косяку комнаты Тэхёна и Чимина, где собрались все младшие, наскоро закончившие ужин и выжидающие новостей о новичке. - Как он там? – сочувственно спросил Чимин. Юнги уселся рядом с ним и стал разглядывать свои длинные пальцы. - Не знаю. Проверим его минут через пятнадцать. Если ничего не изменится, то… Не знаю… - снова повторил Юнги. Ему очень хотелось показать, что он может не хуже мамы справиться с трудным ребенком, но в голове напрочь отсутствовали способы решения проблемы, поэтому он чувствовал себя неуютно. Чимин прижался к нему плечом в знак поддержки, и Юнги немного полегчало от этой незамысловатой братской заботы. С другой стороны от него устроился Кёнсу. Этого парня на скиншип развести было нереально, но молчаливое присутствие тоже ободряло. - А давайте ему в комнату покушать принесём! – предложил Тэхён спустя какое-то время, не выдержав гнетущей тишины, и подскочил с пола, уже готовый бежать на кухню. - Да погоди ты, - тормознул его Юнги. – Реально ему не до еды. Он в своем мире пока. Ему нужно пережить боль. - Мама всегда обнимает, когда больно… - тихо сказал себе под нос Чимин. - Думаю, обнимашкам он тоже не обрадуется, - пожал плечами Юнги. – В лучшем случае проигнорит, в худшем убежит из дома. - Думаешь, он сбежит? – спросил вдруг Кёнсу. - Он же в неадекватном состоянии, - глянул на него старший. – В таком состоянии можно сделать что… И тут в его душе пронёсся неприятный холодок плохого предчувствия. Что угодно – это что? Парень, недавно потерявший семью. По своей вине потерявший. Один в комнате наедине со своим горем. В неадекватном состоянии… Юнги подскочил с кровати, ударившись о верхнюю койку головой, зашипел от боли и помчался в соседнюю комнату. Успел он вовремя. Канцелярский нож, взятый Луханом со стола, лежал на полу в раскрытом состоянии, но крови вокруг мальчишечьего порезанного запястья пока было немного: видимо, действие совершилось совсем недавно. Сам Лухан сидел на ковролине возле стола, развернувшись лицом к окну, и, да, наконец-то, плакал. Юнги подскочил к нему, отшвырнул ногой нож, схватил за руку, которую Лухан тут же попытался безуспешно вырвать, и быстро и крепко обмотал алое мокрое запястье чистой наволочкой, принесённой Аней. И только тогда крикнул в пространство: - Позовите маму, этот идиот себе вены порезал! И в скорую позвоните! В коридоре раздался топот: Тэхён и Чимин убежали вниз. Любопытная мордочка Бэкхёна мелькнула в дверном проёме, но тут же ретировалась, разглядев на ковролине бурые пятна. Хосок тоже зайти не смог: он ненавидел кровь. Кёнсу остановился в проходе, широко распахнув глаза. А Лухан всё плакал, тоненько всхлипывая и мелко вздрагивая. «Слабый, как девчонка», - с щемящим сердцем думал Юнги, прижимая уже намокающую красным обмотку к себе, словно маленького капризного ребенка, и не обращая внимания на бессильные попытки парня вырваться. И главной болью в его душе было сокрушительное чувство вины.