Опоздавшие к счастью

      Тёма проснулся от того, что кто-то дергал его за плечо. Разомкнул глаза и сонным взглядом посмотрел туда, где находилась причина его пробуждения. А причина эта была маленькая и очень даже милая — там стояла Соня, тихо и неуверенно говоря: «Проснись, полярник». Артем улыбнулся ей и приподнялся на локте. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Губы были сжаты. Смотрела и будто бы спрашивала о чем-то немым взглядом. И спрашивала о чем-то сокровенном, что мучило ее детскую душу и заставляло замирать маленькое, но уже познавшее потери детское сердечко. Колосов знал и о трагической смерти ее матери, и об отце. Она могла бы остаться одна, если бы не Лена.       Соня села на край кровати. Вздохнула. Обвела Артема взглядом. — Полярник, можно тебя спросить? — начала она. Тёма даже вздрогнул от такой серьезности ее слов. После тех игр, которые он нескоро забудет, после того веселья, что царило в доме Лены. Кивнул. Сонька потупила взгляд, теребя подол платья. — Ты только маме не говори, что я тебя спрашивала, хорошо?       Артем с удивлением посмотрел на нее: о чем таком она хочет спросить, что Лена не должна знать? Но все же дал ответ, что он может ему доверять, все же думая, что это детские игры и спросить она его хочет о какой-нибудь кукле или подружке из детского сада.       София, устроившись поудобнее, развернулась к Артему и, посмотрев на него, начала разговор. — Ты не знаешь, где мой папа? — со слезами на глазах спросила она. — Ты знаешь его?       Тёма вздрогнул, услышав ее вопрос. Что он может ей сказать? Что знает ее отца заочно, но не видел никогда в жизни — был без сознания. Что знает о нем лишь то, что его зовут Максим Жаров. Знает, что он мертв… Раз звучит такой вопрос, значит, Лена не сказала дочери о гибели отца. И правильно, нечего ребенка так рано травмировать. Но что он, Артем, мог ей сказать? Правду — Лена ему не простит этого; соврать — а что Лена обычно говорит ей об отце? Вопросов было великое множество, но отвечать нужно было сейчас. На него, словно перестав дышать в этот момент, смотрела Соня, ожидая ответа. А он молчал, казалось, побледнев. Мысли перемешались. Артем не представлял, что можно сказать ребенку, потерявшему отца.       И дурная мысль залезла в его голову: а что бы было со Славкой, если бы его не стало? Поморщился. И так ясно, что ничего хорошего. Представил рыдания Жени, слезы Славы. И так реалистично он услышал дикий рев Евгении у его могилы, что по телу пробежала дрожь, и он, тяжело вздохнув, посмотрел на девочку, потерявшую отца. Нет, он не расскажет ей правды. Пусть это сделает Лена тогда, когда решит, что время пришло. Он здесь никто, чтобы распоряжаться чужими судьбами. — Я не знаю его лично, — приобняв Софию, сказал Артем; она резко перевела на него взгляд, жадно вслушиваясь в каждое слово. Соня тосковала по Максиму. Очень скучала. И иногда вечерами, когда Лена задерживалась на работе, сидела у окна и всматривалась в прохожих — не идет ли папа домой. Но он всё не шел и не шел. Возвращалась Лена. И Софа, наученная горьким опытом, что мама скажет лишь «он уехал надолго», даже не спрашивала ее об отце, а так хотелось услышать от нее: «Он сейчас придет, котенок! Пошли ставить чайник и ждать папу!» — но этого всё не происходило и не происходило. И сейчас она хотела, чтобы Артем рассказал ей правду — любую. — Но он спас мне жизнь. Я очень благодарен ему за это, я у него в долгу. Твой отец очень хороший человек.       Он говорил тихо, почти шепча, и говорил лишь то, что действительно знал. Знал, что Макс спас ему жизнь, и правда был благодарен ему по гроб жизни. Только вот Максим попал в этот гроб куда раньше. И Тёма понимал: не будь в тот вечер Жарова в том парке, он бы сейчас не разговаривал с Соней. Вряд ли бы всё закончилось для него хэппи эндом. Поморщился от этой мысли. — Где он сейчас — я, правда, не знаю, — погладил ее по волосам.       София обреченно вздохнула. Последний уголек надежды в ее душе угас. Она так надеялась узнать у Артема всё об отце, а будто с матерью поговорила — ничего определенного. Она даже представить не может, что отца больше нет в живых, что он умер и уже давно. Не придала тогда, полгода назад, маминым рыданиям большого значения. А когда спрашивала, отчего та плачет, то получала лишь многозначительный ответ: «Фильм грустный посмотрела…».       И правда: Лена будто смотрела фильм, в котором что ни день, то трагедия. Только вот посмотреть, что будет в следующей серии, не представлялось возможным, и приходилось терпеливо ждать этого «завтра» с его поворотами. А после этих слов, на следующее утро, Софу отправили в деревню к тете Любе. Лена еще тогда решила: нечего ребенку знать, что отец мертв, тем более видеть его в гробу.       После этого Соня больше не видела отца. И первое время она жадно верила Лене, когда та говорила, что папа скоро вернется. Но когда он всё не шел и не шел, начала сомневаться в правдивости слов Елены, но та лишь повторяла каждодневное: «Он уехал надолго». — Можно я с тобой полежу? — шмыгнув носом, спросила Соня.       Артем согласился и отполз в сторону, освобождая девочке место. Она, развернувшись к нему лицом, взяла его руку в свои маленькие ладошки и прижалась к нему сильно-сильно, будто к Максиму в свое время. Как после смерти матери, которую она не помнит. Сейчас у нее другая мать — Лена. Другой нет и никогда не будет. И сейчас, прижимаясь к Артему, она словно возвращалась в то время, когда могла вот так лечь рядом с Максом и уснуть рядом с ним. Она представляла, что это вовсе не Тёма, что возле нее лежит Максим. И, закрывая глаза, эта картинка становилась для нее всё более реальной. Вскоре она уснула, так и не выпустив его руку из своих ладоней.       А вот Тёма уснуть более не мог. Закрывая глаза, видел этот взгляд Сони, ее полный надежд вопрос, на который она получила только общие фразы, вновь не услышав ответа. Того самого ответа, который, быть может, не сразу поймет ее детское сознание. Не поймет, что значит «умер». И не поймет, если скажут, что не придет никогда. Никогда — это ведь очень-очень долго, и где тогда папа, если больше никогда не придет. Не станешь ведь говорить ребенку, что отец в гробу, а гроб — это такой деревянный ящик, и сейчас он закопан в землю.       И всё та же назойливая мысль лезла в его голову: что бы было, если бы он умер? И таких «возможностей» у Артема было много во время службы в милиции еще тогда, до Бостона, до Иркутска. Но тогда у него не было ни Жени, ни Славы, ни Лены… И тогда не было страха, что кому-то он очень дорог в этом мире. А сейчас у него маленький сын, и умирать нельзя, но ведь и Максим не собирался на тот свет, а судьба распорядилась иначе. И если Женька сможет оправиться от этой потери и найти себе другого мужа, то Славе другого отца не найти никогда. Он представил своего сына на месте Сони. И так паршиво стало на душе. Посмотрел на нее, мирно спящую в обнимку с его рукой, и стало того тошнее.       Хотя бы один плюс нашел Артем в своем вранье: он дал девочке хоть во сне побыть со своим отцом. Тёма чувствовал, с какой любовью она сжимает его руку, как, словно боясь отпустить, перебирала пальцами перед тем как уснуть. И как, вскрикивая во время сна, еще сильнее хваталась за него. А он свободной рукой гладил ее по спине, что-то шепча, и она успокаивалась. «Папа…» — тихо сказала Соня во сне и еще сильнее прижалась к Артему; он вздрогнул. Это простое слово вызвало в его душе эмоций чуть ли не больше, чем возвращение в Москву. Она звала отца, принимала его, Артема, за Максима. И не дай Бог никакому ребенку такое испытать.       В комнату вошла Лена, потерявшая дочь из вида. Зашла посмотреть, не продолжает ли она играть с Артемом в «раненых полярников», мешая ему отдыхать. Увидев ее спящей около Тёмы, который, в свою очередь, задумчиво смотрел в потолок, улыбнулась. Они однозначно нашли общий язык. Только вот успел ли Артем выспаться до прихода Соньки? Подошла ближе. Села на кровать с другой стороны. — Спит, — показал на Соню Колосов. — Вижу, — улыбнулась Лена. — Ты как? — Жить буду.       Знал бы он, какой отголосок в душе Жаровой нашли эти, казалось бы, обычные слова, на которые она бы никогда ранее не обратила внимания. Но сейчас она вспомнила те слова врача, когда Артема ранили: «Мы можем многое, но не всё…». Тогда ей это казалось фактически приговором, но она не теряла надежды, и он выжил. Выжил, несмотря на пессимистичные прогнозы врачей. Выжил и полностью восстановился, живет полноценной жизнью. И не без Лениных молитв.       Но вот вторая трагедия не была похожа на первую. Как бы Лена, добираясь до больницы, не успокаивала себя, что всё будет хорошо, что Макс просто не может оставить ее и Соньку, всё оказалось не так — он умер по дороге в больницу. И тогда, казалось, земля ушла из-под ног. Лена сразу же поняла, что теперь она одна, на ней Сонька, Муха — теперь всё на ней, и она будет поднимать девчонку, ставшую ей родной. И дала себе обещание: больше не любить и не выходить замуж — это каждый раз плохо заканчивалось. — Ложитесь, Елена Владимировна, — усмехнулся Артем, — места всем хватит.       И Лена, подумав: «А почему бы и нет?» — и скинув тапочки, легла около Артема.Она перевернулась на бок, положив голову на его плечо. И, казалось, сейчас Артем почувствовал то тепло, то наслаждение, которого не испытывал никогда в Иркутске, лежа вместе с Женей. Не чувствовал того тепла, когда она прижималась к нему во сне. А сейчас хотелось, чтоб этот момент длился как можно дольше. И, еще немного полежав, закрыл глаза.

***

      Женя сидела с ноутбуком и что-то искала в интернете. Настроение у нее так и не улучшилось после звонка Артему, да еще и позвонившие из Иркутска родители подлили масла в огонь своим: «А мы тебе говорили: не выходи за него! Нет, ты уперлась!». И теперь новая работа уже не радовала Женю. Это была маленькая радость, которую перекрыли более крупные неурядицы. Родители всегда недолюбливали Артема, говоря, что он обязательно ее бросит, что он не любит ее.       Нужная информация всё не находилась, и Женя, прошерстив несколько страниц поиска, захлопнула ноутбук, даже не задумываясь, что этим движением могла его сломать. Отложила в сторону. Поднялась с дивана. Подошла к окну — окна квартиры выходили во двор. Начала искать глазами сына, которого отпустила поиграть на улице. Увидела его и еще двоих детей — мальчика и девочку. Они втроем бегали и что-то кричали, иногда до Жени долетал смех кого-то из детей. Улыбнулась. Должно же быть хоть кому-то сегодня хорошо. Если не ей, так хоть Славка пусть набегается, наиграется.       Вернувшись в Москву, она стала чувствовать, что замужем лишь формально, потому что мужа она видела со времен приезда пару раз и то мельком. А как он вышел на работу, так всё — считай, из дома ушел. Вообще не показывается.       Задернула занавеску. Отошла от окна. Вздохнула: приехали они сюда, чтобы сохранить брак, а он рушится у нее на глазах. Рушится, как карточный домик, на который кто-то дунул. Только вот кто «дунул», Женя не знала. Но знать хотела: она это, Артем ли или, быть может, кто-то третий?       Где-то на кухне завибрировал телефон. В тишине Евгения услышала даже еле слышимую вибрацию. В надежде, что это Артем, поспешила туда. Подняла трубку — это был не Артем. Звонила подруга, обещавшая подсобить с детским садом. Решив, что и такой вариант довольно неплох, сняла трубку. Главное, чтоб родители не вспомнили очередной косяк Артема и не решили ей напомнить о нем. — Да, Светик, — ответила Колосова, стараясь скрыть плохое настроение. — Уже?! Ну ничего себе. Конечно, не ожидала. Рада, конечно. Спасибо тебе большое. С меня, как договаривались. Пока. Спасибо еще раз большое.       Положила трубку и, вновь приободренная, пританцовывая, подошла к окну. Улыбнулась Славке, хоть он этого и не видел. Хотя бы с детским садом всё решилось быстро. Видимо, неплохие связи у ее подруги в этой сфере.       Только вот Женя даже предположить не могла, что сулит ей этот, казалось бы, обычный детский сад…

***

      Сонька так и осталась спать. Ее не разбудило даже то, что Артем и Лена, проснувшись почти в одно время, покинули спальню. Сейчас сидели в комнате, то и дело перещелкивая каналы телевизора и не находя ничего интересного. — Лен, — Тёма, хоть и обещал Соне не говорить Лене, не мог молчать о таком, — Сонька об отце спрашивала.       Жарова сразу изменилась в лице. Тяжело вздохнула, не переставая крутить в руках пульт от телевизора. Опустила взгляд вниз, понимая, что молчать больше нельзя, что она все равно узнает — не от нее, так от кого-то другого. Доброжелателей хватает, как и людей, «сочувствующих чужому горю» и считающих своим долгом сказать: «Ой, деточка, как ты без отца-то, а? Совсем ведь молодой был, и на тебе — погиб. Ой, горе-горе!». И это было одной из причин, почему Лена тогда на время похорон отправила ее к тете Любе, подальше от таких «друзей», и строго-настрого запретила тетке даже слово о Максе сказать, а тем более — о его гибели. — Я понимаю, что нужно рассказать, — выдавливая из себя каждое слово, будто оно давалось ей с трудом, сказала Лена и подняла на Артема глаза, — но я не знаю, как это сделать. Она ведь в Максиме души не чаяла.       Тёма вспомнил, как она назвала его сквозь сон «папа», как, чуть не плача, спрашивала о Максиме, и представлял, каково Лене далось это решение: рассказать Софии о гибели отца. И, смотря на Лену, на то, как она изменилась, какой стала, Артем не узнавал ее. Узнавал лишь внешность. В остальном это была словно другая, повзрослевшая, женщина. Она не была такой, когда он еще работал в «Щуке» до ранения.       Из комнаты, прервав не самый приятный диалог Артема и Лены, выбежала Соня с криком: «Вот вы где!» — и запрыгнула на диван, оказавшись между Артемом и Леной. — А ты теперь с нами будешь жить? — посмотрела она на Тёму. Он закашлялся. Лена удивленно перевела взгляд сначала на Артема, потом — на Соню. — А что? — невозмутимо спросила София. — Будем играть с тобой, а то дедушка говорит, что у него то спина, — загнула один палец, — то голова, — второй, — то поясница, — третий. — Я подумаю, — прокашлявшись, сказал Артем, вспомнив о жене и сыне, точно также ждущем его дома, чтобы поиграть, чтобы посмотреть какой-то фильм, чтобы просто побыть рядом, но почему-то не хотелось уходить, не хотелось идти к ним, и Тёма не понимал, что с ним происходит, почему так. — А сейчас… — задумчиво протянула Соня, — а сейчас ты будешь моей лошадкой! Покатай меня на спине!       Артем сглотнул, вспомнив, как ныла его спина в Бостоне, как всё тело будто разрывалось от боли и как обезболивающие помогали лишь частично. Как одна операция за другой, один шрам за другим, один наркоз за другим — всё это казалось адом, им это и было. И тогда Артем уже не знал, что лучше — такая жизнь или быстрая смерть. И в эти моменты, когда было так больно, когда он не мог абсолютно ничего — был беспомощен, как котенок, он лютовал на того, кто вызвал ему «скорую», желая умереть еще там — быстро и безболезненно, а не мучиться здесь, не лежать пластом в свои тридцать, как пожилой, который уже ничего не может. А он ничего и не успел в этой жизни.       И каково же было лежать месяцы напролет, не в состоянии ни встать, ни сесть. Каково понимать, что он не может себя обслуживать. Он — взрослый мужчина. Понимать, что за ним ухаживают медсестры, выдавливая из себя улыбку и делая глупые комплименты, навроде: «Вы сегодня выглядите куда лучше». Понимал всю абсурдность этих фраз. Какое тут «лучше»? Он лежит, и неизвестно: вернется ли когда-нибудь к нормальной жизни, да и вернется ли отсюда вообще, не умрет ли на очередной операции? Понимал, что медсестрам это уж точно не приносит удовольствия — ухаживать за немощным, который только вчера дал бы фору любому. Каково слышать назойливое: «Завтра операция» — на английском. Но эту фразу Артем выучил почти сразу и, слыша ее, понимал: всё повторяется.       Потом состояние начинало улучшаться. Он через боль садился, готовый кричать на всю больницу. Сжимал до невозможности кулаки, и ему казалось, что пальцы вот-вот сломаются, стискивал зубы и был немало удивлен, когда после каждого такого упражнения все они оставались на месте, а не выпали. Врачи говорили что-то на ломаном русском, но Тёма понимал: всё не так плохо, как могло быть. По крайней мере, они пророчили ему то, что он сможет вновь ходить. И Артем чувствовал ноги, не потерял чувствительность и благодарил Бога хотя бы за это. И уж раз он остался жить, значит, теперь он сделает всё, чтобы подняться, чтобы твердо встать на собственные ноги и не быть никому обузой.       Шло время. Разрешили вставать. И первый шаг, как первый шаг для маленького ребенка, вызвал у Артема шквал эмоций: и восторг, что он снова стоит на ногах, пусть и держась за всё, за что может, и пусть через боль, пошатываясь, но стоит; и твердую уверенность в том, что теперь он точно не отступится — теперь он встанет на ноги и вернет себе ту жизнь, что забрал у него этот выстрел.       И, смотря на Славку, как он только пошел, сделал свои первые шаги, Тёма вспоминал себя. Как он, хватаясь зубами за воздух, первый раз встал, покачиваясь, как травинка, из стороны в стороны; голова закружилась; затошнило. Еще бы — столько пролежать овощем и тут раз — встал. В первый раз чуть не упал. Но потом начал понимать, что с каждым разом всё увереннее и увереннее стоит на ногах, что уже не падает, что голова не начинает кружиться при подъеме. Делал маленькие шаги вдоль кровати, держась за опору. И хотелось, конечно, чтоб как раньше — бегать и ни о чем не думать, не думать: сможет ли он сделать очередной шаг, или на сегодня хватит? И Артем понял, какой счастливой жизнью он жил до этого. И понял, какой он счастливый сейчас, ведь в начале сего пути было неизвестно: сможет ли он ходить. А он смог…       Тёма мотнул головой, отгоняя неприятные воспоминания. Лена посмотрела на него: он резко побледнел, насупился, смотрел пустым взглядом куда-то в одну точку. Не слышал, казалось, взволнованную Лену, спрашивающую, что случилось. В спине снова что-то кольнуло, как напоминание о том времени. Сколько бы времени не прошло, он всегда будет помнить об этом, навсегда запомнил те эмоции, те слова врачей, их лица и лица медсестер, больничные стены — и палаты, и реанимации, — в особенности его раздражал потолок, на который приходилось смотреть дни напролет, — и ту боль, навсегда застывшую в его сердце.       Соня смотрела на Артема, понимая, что сказала что-то не то. Постоянно переводила взгляд то на него, то на маму и боялась спросить, что не так с ее «полярником». — Ничего, — наконец услышав Лену, сказал Артем и улыбнулся. — Ты обиделся? — осторожно спросила девчонка. — Нет, — посадил ее к себе на колени, — только давай поиграем во что-нибудь другое. У меня тоже спина болит. — А у тебя-то почему? — удивилась Соня. — Ты же не старенький, — она взъерошила его волосы. — Так бывает, — отрезал Колосов.       Лена поняла, что стало причиной столь скорой перемены его настроения. Поняла, что нужно прекращать этот разговор, который не приведет ни к чему хорошему, и, зная Тёму, а вернее, его характер, Жарова удивлялась, почему он все еще так спокоен. Раньше бы накричал, задень кто-то такую личную и болезненную тему. И она понимала, что он никогда не пожалуется ей на то, как ему было там плохо. — А пойдемте прогуляемся, — предложила Лена, чтоб отвлечь дочь от назойливой для Артема темы. Соня посмотрела на мать, улыбнулась и громко сказала: «Да!» — и, спрыгнув с колен, побежала одеваться. — Ты на Соньку не обижайся. Она не со зла, — тихо сказала Лена. — Я знаю, — улыбнулся Артем, — и даже не думал обижаться.

***

      Соня играла с другими девочками в куклы в детском саду. Вчерашняя прогулка с Артемом умотала ее: они и бегали все вместе — и Лена, и Артем старались догнать заливающуюся смехом Соню, разумеется в шутку не догоняя ее и не хватая. А потом ужинали все вместе. И уснула она, Соня, на коленях Артема, когда они смотрели мультфильм все вместе. И отпускать своего «полярника» Соньке не хотелось. С ним она могла играть, как с отцом.       Детей подозвала воспитательница Нина Дмитриевна — женщина лет тридцати, которая детям очень нравилась, а она, в свою очередь, любила детей. Играла с теми, кому одиноко, или теми, кто просил ее поиграть с ними. Читала сказки перед тихим часом, чтобы дети лучше засыпали. Водила со всеми хороводы на прогулке. Была этаким другом всех мальчишек и девчонок своей группы.       Дети, положив игрушки, подошли к ней; рядом с воспитательницей стоял мальчик лет четырех-пяти, каким был и возраст всех ребят в этой группе. Она осмотрела всех детей, улыбнулась и сказала, что этот мальчик возле нее теперь тоже будет ходить в их группу и зовут его Слава…