Опоздавшие к счастью

      Артем вошел в квартиру. Было тихо. Даже подозрительно тихо, как никогда не было в Лениной квартире за все это время. Не лаял Муха, не заливалась смехом Соня и не бормотал что-то Владимир Павлович. И такая тишина немало напрягала подвыпившего старлея, твердо стоявшего на ногах. Выпитые пара бокалов пива не сказывалась на его состоянии, а продолжать, запивая водкой, не захотел. И без того было тошно. Решил прийти как есть — почти трезвый и здравомыслящий. Выгонит — вот тогда он и напьется вдоволь, до беспамятства.       Разулся. Повесил куртку. Осмотрелся на наличие выкинутой к двери его сумки или просто вещей. Вроде бы ничего не было, и в квартире всё осталось также, как и было утром. Прошел в комнату. Свет был выключен. Там, смотря телевизор, отбрасывавший на пол яркие полоски света, сидела Лена, что-то нервно крутя в руках. Либо телефон, либо пульт. Тёма осторожно достал свой мобильный из кармана — разрядился. Постучал по стене, чтоб показать, что он пришел. Лена вздрогнула. Резко обернулась. Улыбнулась.       Артем тоже выдавил из себя улыбку, ожидая совсем другого — крика и ругани. Слов о том, что он подлец и чтоб выметался отсюда немедленно. Но она лишь улыбнулась и тихо спросила, где он был. Даже немного растерянный, Тёма подошел к дивану и сел рядом с Жаровой. Она сразу почувствовала запах, исходящий от Колосова. Вздохнула. Вот где он пропадал, а она-то волновалась: не случилось ли с ним опять чего? А он, видимо, решил отпраздновать свое возвращение. И смех, и грех.       С одной стороны Лена вздохнула с облегчением — с этим непутевым ничего не случилось, а с другой — мог бы и позвонить. Время уже далеко не детское. Сонька спит, отец спит, а она сидит, как жена моряка, и ждет его возвращения, не зная: вернется ли он вообще. И это вызывало желание высказать ему в лицо всё, что она думала об этом. Хватило уже с нее нервов, хватило переживаний и слез! — Ну и где ты был? — перещелкнув канал, не посмотрев на него, спросила Жарова. — Да мы с Мишкой… посидели немного. — Вижу. А позвонить ты не мог?       В объяснения, что телефон, как всегда вовремя, разрядился Лене верилось с трудом, но главным всё же было, что он вернулся, живой и здоровый. Что теперь не нужно ждать чьего-нибудь звонка, сообщающего о чем-то плохом. И от этих мыслей, не раз посетивших Лену за этот вечер, по телу пробегала дрожь. Невольно вспоминались те два вечера, те роковые вечера, меняющие ее жизнь так резко, что она сама не замечала, где свернула не туда. И мысли, что сегодняшний вечер как раз такой, не оставляли ее до самого появления Колосова. Рядом все время лежал мобильный, чтобы не пропустить звонка или Артема, или о нем… — Ладно. Жив, и ладно, — закончила Лена, выключила звук на телевизоре — всё стало напоминать немое кино, развернулась к Артему. Потупила взгляд, нервно перебирала лежащий на диване плед. — Я решила Соне рассказать о Максиме.       Подняла на него взгляд, ища поддержки, ожидая слов, правильно или неправильно она поступает. За этим, в частности, она и ждала его до такого позднего часа. Отец, когда она сказала ему, был сначала удивлен: с чего это ей вдруг пришла такая мысль, но, вспомнив, как часто внучка спрашивает его об отце, понял. Каждый раз он отвечал на такие вопросы с тяжелым сердцем, а потом смотрел на хмурое лицо Сони, вновь услышавшей надоевший ответ: он уехал. Ведь раньше Максим так надолго никогда не уезжал. Но она и представить не могла, что он и правда ушел. Только навсегда. И тогда Владимир Павлович лишь только обнял дочь, сказав: «Ты все правильно решила…». Понимал, как ей далось это решение. Как ей важно, чтобы сейчас ее поддержали. Как ей самой тяжело рассказывать о смерти Максима ребенку, толком и непонимающему, что такое смерть.       И она ждала Артема. Ждала, чтобы посоветоваться и с ним. Ведь то, что Соня спросила и у него, практически незнакомого человека, пугало ее. Лена всегда боялась, что она спросит того, кто и не подумает скрывать — выложит всё, как есть. А ей потом объяснять ребенку, что значит умер и никогда не придет. Это решение давалось ей нелегко, но она понимала: долго на своем «он уехал» она не протянет. Соня — девочка не глупая. Надо будет — всё разведает, пусть и не будет рада результату.       Артем смотрел на нее и видел, что она ищет его поддержки. Ждет, что он скажет. И понимал: вряд ли она знает о том, что разговаривала с его женой, шла рядом с его сыном. Она не знает, что у него есть семья. Глянул на руку, где должно быть кольцо. В очередной раз удивился, как это он тогда забыл его дома. Вспоминал, когда мог умудриться, даже не предполагая, чем это обернется. А сейчас был даже рад такой своей оплошности, только вот если Женя найдет его кольцо — сладко не покажется. — Значит, так надо. Ты права, — ровно сказал Артем.       Лена вздрогнула. Его слова были уверенными, словно подготовленными. В них не было чего-то лишнего, ненужных сантиментов или сомнений, навроде «если ты считаешь нужным», «тебе лучше знать», «как хочешь». Он говорил уверенно, легонько взяв ее за плечи. Чувствовал, что ее даже немного трясет. Что она готова разреветься.       Готова многое отдать, чтобы и Макс был жив, чтобы и он неожиданно ворвался в ее жизнь, как это сделал Артем. Но она понимала: этого уж точно не будет. Будет иначе. Он навсегда ушел из их жизни. Он навсегда останется в их памяти. Образ отца в памяти Сони останется навсегда, но вскоре начнет притупляться. Она слишком мала. Может, оно и к лучшему. Она не будет помнить всего этого в более взрослом возрасте. Как не помнит свою родную мать — Наташу. Считает Лену своей мамой. А может, когда-нибудь и папой назовет кого-то другого…       Жарова тяжело вздохнула и подползла к Артему. Словно не замечала исходящий от него неприятный запах алкоголя. Не до того ей было. Она думала, как, какими словами она сможет объяснить совсем маленькому ребенку, что такое смерть. Ведь нельзя так просто, с бухты-барахты сказать: «Соня, папа не вернется. Он умер». Лена сама потеряла мать, но тогда она была в разы старше, но все еще с дрожью вспоминает тот день и день похорон. И не хотела, чтобы совсем еще маленькая девочка перенесла то же самое.

***

      Утро не задалось с самого начала. Вернее, настроения не было ни у кого, даже у Соньки, словно чувствовавшей, что этот день не несет ничего хорошего. Она после пробуждения вела себя не так, как обычно. Капризничала, отказывалась завтракать, говоря простое: «Не хочу!». С большим трудом Лене и Владимиру Павловичу, часто выступавшему «вторым ребенком» в таких случаях, удалось заставить ее поесть. И без того с утра несобранная и растерянная перед сложным разговором, она злилась на Соню, но не могла этого показывать: девчонке и так сегодня придется многое узнать, и ее детским мечтам в отношении возвращения отца предстоит разбиться.       После завтрака Лена, отправив Соню с Мухтаром в свою комнату, попыталась хоть немного собраться с мыслями. Все слова, которые она думала использовать при разговоре с дочерью, улетучились, забылись, словно их и не было, и в голове было пусто. Разбив тарелку, Жарова окончательно поняла, что этот день не принесет ничего хорошего.       Работа тоже не клеилась. Всё валилось из рук, ничего не получалось. Еще и Саша после того случая постоянно был возле нее, готовый всеми способами загладить свою вину, извиниться. Но Лене было не до его глупых ухаживаний, и она не обращала на них внимания, они раздражали ее: эти его улыбочки, готовность во всем помочь, молниеносная реакция на каждое ее слово. Только сказала: «К свидетелю», — а его и нет уже в кабинете.       Ничего не знавший Толик лишь пожимал плечами, удивляясь такой перемене настроения Данилова: то он хмурый, как туча, то уж слишком податливый, что аж тошно. Толя видел, что и Лене противно его поведение, но не понимал, что даже больше ей противен он сам и сегодняшний день, в целом. Сегодня она должна будет какими-то словами объяснить дочери, что отец больше никогда не придет. Любимый и обожаемый отец.       День был сумасшедший. Казалось, все решили в этот день убивать, грабить, облапошивать, шантажировать. С выездов не вылазили, полгорода исколесили. Только заходили в кабинет, как раздавался звонок дежурного, осточертевший за этот день, как ни за какой другой. Лене казалось, что весь мир настроен против нее, будто Вселенная против того, чтобы она говорила Соне правду.       День, несмотря на постоянные выезды, тянулся как резина. Лена нервно поглядывала на часы, одновременно желая, чтобы этот день закончился, и в то же время, чтоб не кончался. Было невыносимо работать, думая абсолютно о другом, но еще более невыносимым было бы сейчас очутиться дома, смотреть на Соньку, в ее глаза, и сказать то, от чего она ее так долго берегла.       Но вот рабочий день заканчивался, и Лена, тяжело вздохнув, произнесла: «Вот и пришел этот час…».

***

      Лена мыла посуду после ужина. Владимир Павлович и Артем сидели в соседней комнате. Оба были напряжены. Брусникин помнил, какой болью для Лены была потеря матери. И понимал, как больно будет Соне, когда она вырастет и поймет, что значит такое странное и страшное слово «умер» и это, непонятное для нее, «никогда не придет». Из детской вышла София, уже более радостная, нежели утром, и запрыгнула на диван к мужчинам. Рассказывала о случаях в садике. Говорила, что подружилась с новеньким Славой, отчего Артем едва ли не побледнел. А когда она говорила, что завтра пойдет к нему в гости, то бледность все-таки выступила на его лице. Он закашлялся.       Владимир Павлович не обратил внимания на это, думая, что он просто переживает из-за предстоящего разговора. А он только представил, что будет, если всплывет фамилия Славы, если Женя и Лена в общении поймут, что говорят об одном мужчине — о нем. И тогда вместо двух домов, где его примут, у него не останется ни одного. Только гостиница или съемная квартира.       Из кухни, вытирая руки полотенцем, вышла Лена. Артем и Владимир Павлович переглянулись, понимая, что всё началось. Враз тяжело вздохнули, чем вызвали смех Сони. Муха лег около дивана, словно почувствовав то, о чем будет разговор. Она села возле дочери, Владимир Павлович пересел на соседнее кресло, предоставив Лене место. Артем остался сидеть там же. Теребя все тот же плед, что и вчера, Жарова посмотрела на Соню, в ее глаза, осмотрела ее, будто смотрела впервые. — Соня, — начала, наконец, Лена, боясь неправильно выбрать слово, оступиться, сказать лишнего или сказать не так, — дело в том, что папа… — Папа?! — резко воскликнула девочка, подскочила на месте и радостно оглядела Артема, деда и маму. — Он и правда уехал надолго… — в горле першило, она приложила руку к нему, прокашлялась, но что-то будто встало поперек горла, мешая говорить, — он уехал навсегда. В далекую-далекую страну, — чуть не плача говорила Лена. Артем протянул ей руку по спинке дивана, она крепко сжала его ладонь, — он не сможет вернуться обратно. Но он всегда будет смотреть на тебя оттуда, улыбаться, когда ты улыбаешься, смеяться вместе с тобой, помогать всегда…       Из глаза Лены выкатилась слеза, она еще сильнее сжала руку Артема. Сердце больно щемило. Она будто вернулась на полгода назад, когда дико боялась, что Соня узнает о смерти Максима. И сейчас сама говорила ей то, от чего так долго берегла. Подняла на Тёму глаза. Он одобрительно кивнул, словно показывая, что она делает все правильно. — А когда я попаду в эту страну? Можно мне к папе? — с надеждой спросила Соня.       Лена опешила. Тёма закашлялся от такого вопроса. Владимир Павлович лишь тяжело вздохнул и кивнул ищущей поддержки хоть в ком-нибудь дочери. — Тебе пока нельзя в эту страну. Через много-много лет ты попадешь туда, и я тоже, но сейчас — нельзя.       Соня расплакалась. Из ее глаз с каждым Лениным словом текло все больше и больше слез. Надежды рушились. Она больше никогда не увидит папу, только через много-много лет — неизвестно когда. Сейчас нельзя. Но почему ей сейчас нельзя к нему? Что же это за страна такая, куда нельзя детям?! Она так хотела услышать наконец, что папа скоро вернется, что он вот-вот зайдет в квартиру, но слова матери говорили об обратном. «Он уехал навсегда…» — главное и почти единственное, что повторялось в ее голове.       Она резко повернулась к Артему и припала к нему, плача. Подняла полные слез глаза на него и сквозь слезы прошептала: «Теперь ты будешь моим папой?..». Лена вздрогнула. Артем непонимающе глянул на Елену. Теперь уже он сжал ее ладонь, не зная, что ответить. Правду? Что у него у самого сын дома, и она этого сына прекрасно знает? Или соврать, но дав ложную надежду? Тёма не мог поступить ни так, ни так. Оба варианта еще больше бы расстроили Соню. Он и так заврался, а врать маленькой девочке с чистой и открытой душой он не мог. Врал жене, Лене, но ей — не мог. — У тебя один папа… — погладив ее по волосам, сказал Артем, слегка улыбнулся. — Я хочу к папе! — закричала Соня, слезы все также текли из ее глаз. — К папе!       Она задергала ногами, руками, желая оказаться рядом с отцом в той далекой стране, уже зная, что из «нельзя» всегда можно сделать «можно». Лена приложила ладонь ко рту, из глаз еще сильнее потекли слезы. Прижала Соню к себе, уже не обращая внимания на слезы. Соня рыдала. Рыдала, даже не услышав этого страшного слова «умер». Рыдала потому, что думала, что мама отвезет ее к папе. Рыдала потому, что не услышала то, что хотела. Рыдала, потому что чувствовала своим сердечком, что всё плохо, и потому, что плачет мама. А она, в свою очередь, потому, что плачет дочка, и еще крепче сжимала руку Артема.

***

      Женя зашла в ванную. Включила воду. Поставила руки на ободок раковины. Этот день вымотал ее. Новая работа, новый коллектив — Евгения никогда не любила изменения, тем более не любила преодолевать их в одиночку, а Артема рядом с ней всё не было и не было с ней рядом. То, что он не звонил, настораживало ее. Да и что это за командировка в первый же рабочий день после двух дежурств? Теперь это ни на шутку ее волновало. Женя набрала в сцепленные друг с другом ладони воды, плеснула на лицо. Посмотрела в зеркало. — И что хорошего мне принесла Москва? — спросила она у самой себя. — Ничего! — и сама же ответила.       Осмотрелась. Маленькая ванная, маленькая квартира-студия — всё это не устраивало ее. Женя давно хотела второго ребенка, но потом начались проблемы, скандалы. Она думала, что ребенок поможет им вернуть прежнюю жизнь, но в то же время понимала: у них уже есть Слава. Так чем второй вдруг удержит Артема? А заводить ребенка, когда завтра может быть развод, для нее было неприемлемо. А здесь, в его московской квартире, они втроем-то еле помещались, не то что еще один ребенок. Да и самого Тёмы, чтобы хоть что-то обсудить, постоянно не было. Обсудить, как жить дальше.       Она посмотрела на полочку, где стояли шампуни и всё тому подобное. Что-то привлекло ее внимание. Евгения, прищурившись, подошла к этой полочке. Присмотрелась. И была немало удивлена, увидев там обручальное кольцо Артема. Взяла его, крепко сжала в кулаке. — Так вот, значит, какая у тебя командировка!..