Желтые сливы

      Ушиджима Вакатоши ожидал увидеть все что угодно в комнате, откуда шел дым, но не это. Стоило лишь открыть дверь, как в лицо ударил слабый ветерок, вынуждая зажмуриться. Подождав, пока ветер стихнет, священник открыл глаза и изумился. То, что он видел на последней картине в коридоре, находилось в комнате. Или комната не была ей, а была выходом на улицу? И почему же так светло, словно и полудня еще нет? Ущипнув себя за щеку для проверки реально ли то, что он видит или нет, мужчина без раздумий зашел внутрь, совершенно не обращая внимания на захлопнувшуюся дверь. Пейзаж был тем же, что и на полотне, а значит и Тоору был неподалеку. «Мерзкий Бог еще поплатится за то, что мучает меня именно таким образом, только нужно найти сливовое дерево и убить Темного Бога Наслаждения, а вопросы… Меньше знаешь — лучше спишь, так что можно и забыть их» — крутилось в голове Ушиджиимы, пока тот шел. Ни запаха слив, ни запаха мяты больше он не чувствовал, но это его не тревожило. Почему-то он знал, куда идти, словно он был здесь когда-то давно, да и тропинка, усыпанная мелкими камешками, казалась до боли знакомой. И тот колодец тоже казался знакомым. «Может, именно такие колодца были в сказках? Может, стоит загадать желание, бросить монетку, и задуманное исполнится?» — священник подошел и заглянул в него. Не такой уж и глубокий, как думалось поначалу. Почему-то улыбаясь, Вакатоши достал из-кармана монетку и задумчиво покрутил в пальцах. Желаний у него не было, а если и были, то связанные с церковной службой. Хотя, есть одно, но время не вернешь назад. Да и искушаться не пристало священнику, поэтому мужчина убрал монету в карман и пошел дальше, к небольшой опушке, на которой виднелось одинокое сливовое дерево.       Как и ожидалось, Бог был там. Он мирно спал в тени ветвей, скрестив руки на животе. Маленькие листочки, словно прячась от чего-то, выглядывали из волн каштановых волос. Ушиджима не спешил выполнять ничего из задуманного. Он просто сел рядом, рассматривая образ молодого парня, что нацепил на себя Наслаждение. Неужели Тоору стал бы таким красивым? Пухлые щечки сменились острыми скулами, появились несколько маленьких родинок, в уголках глаз можно было заметить, если сильно присмотреться, маленькие морщинки. Видимо, он продолжал смеяться и радоваться так искренне и чисто, как делал это в детстве. А вот ресницы остались прежними. Такие же длинные и мягкие, если их коснутся. Вакатоши слабо улыбнулся. Он один раз позволил себе дотронуться до них в далеком детстве. Тогда он сравнил их с крыльями бабочки. Такие же на ощупь. Тоору он, разумеется, ничего не сказал, но запомнил навсегда это невесомое и хрупкое ощущение на кончиках пальцев. Неосознанно он потянулся к лицу Бога, но вовремя остановился. Этот Тоору не более, чем подделка, шутка, иллюзия. Этот Бог меняет внешность, подстраиваясь под желания человека. Он уродлив. Он безобразен. Он предал Всевышнего, и тот забрал его лицо, делая некогда прекрасного сына мерзким чудищем. Но, сейчас, для священника этот Падший был самым прекрасным созданием. И рога, которых не было на картине, совсем не портили образ. Наверное, поэтому Вакатоши стал бережно убирать листочки из волос, стараясь не разбудить юношу.       Ему совершенно не хотелось убивать его. Процедура уничтожения нечисти была одинакова для всех. Отличалась лишь молитва. А так, освященный крест в грудь ровно посередине, святой стих и, все, дело сделано. Главное, держать демона, пока молитва не окончена, а то все труды пойдут насмарку. Сейчас хотелось подольше доставать маленькие листики из мягких волос и прислушиваться к тихому и ровному дыханию спящего. И Ушиджима понимал, что делает. Не было наваждений как в прошлые разы. Было лишь желание ребенка касаться чужих волос, что были у живого, пусть и не у настоящего, но Тоору, а не у того, которого вытащили уже мертвым из воды. Интересно, а этот Темный Бог может повернуть время вспять и спасти Ойкаву? Горько усмехнувшись, Вакатоши склонился над ЛжеТоору, собираясь поцеловать юношу, как тогда, на похоронах, но замер. На щеки Падшего капали слезы священника, который осознавал, что попался в сети Наслаждения, но ничего против не имел, ибо раз этот Бог, может дать ему, то, что он жаждет, так почему бы и в аду вечность-другую не погореть?       Бога разбудили капли на собственном лице, что быстро остывали и высыхали, слегка стягивая кожу. Медленно открыв глаза и увидев священника, который плакал над ним, Наслаждение мягко улыбнулся. Надо же, не прогадал с образом. Какое-то лицо и, вуаля, все к его ногам. Какие же люди все-таки слабые существа. Какое-то желание может осчастливить одному, навредив другому. А цена такого желания? Никто никогда не думал о том, что все, чего хотят люди, можно добиться своими силами. Но нет же. Давай им все и сразу. А кто в итоге злодей? Правильно, Падший. Таких людей, он не запоминал. Пямяти были достойны лишь те немногие, кто были похожи на него. В этот момент Темный Бог и вспомнил одного из тех.       — Я хочу, чтобы этой глупой системы не было.       — Хорошо, но ты можешь попросить что-нибудь другое.       — Нет. Пусть он все разрушит.       — Но ты же умрешь, если не попросишь о спасении.       — Никогда не просил о спасении и сейчас не собираюсь.       — Он будет плакать. И тот, другой тоже.       — Ну и пусть. Может, вдвоем, они сделают это быстрее.       — Ты готов заплатить цену?       — Бери все, что захочешь.       — Тогда я забираю твое сердце.       — Забирай.       — Уверен?       — Я и так умру. А мертвым сердце не нужно.       — Странный ты. Можешь же спастись и сам все изменить.       — Он не поймет. Этот Мир с его жалким духовенством прогнил.       — Ты больше подходишь на роль революционера, чем этот ребенок.       — Все равно.       — Тебе не страшно?       — Немного, но смерть я встречу как старого друга.       — Может, ты все-таки подумаешь?       — Нет, но можешь ответить на вопрос?       — Спрашивай.       — Что ты сделаешь с моим сердцем?       — Поглощу.       — И я так продолжу жить?       — Возможно.       — Ну, так тоже не плохо.       — Странный ты, человек. Назови свое имя.       — Ойкава Тоору.       — Да будет так, как ты желаешь, Ойкава Тоору.