Это лишь наружность, в душе— ты добрый

***

У Юли была очень нежная кожа, и Юра прекрасно об этом знал и также чудесно знал, что от его прикосновений на её хрупком теле может образоваться синяк. Но он ещё ни разу не сделал ей больно. Он не хотел делать ей больно, ведь знал, что именно сейчас ей тяжелее всего. Соколова вцепилась в его руку, чтобы не упасть. Гололёд. Девушка скользит из-за очень скользкой подошвы ботинок. На девушке всё так же была толстовка Плисецкого, что никак её не смущало. Кое-как дойдя до дома Соколовой, Юра остановился, а у Соколовой ноги разъезжались в разные стороны. — Пока, — промолвила девчушка и поцеловала Плисецкого в щеку. — Пока, — сказал Плисецкий и поцеловал Юлю в губы. И без того красная от холода Юля, покрылась ярым, красным румянцем. Девушка вошла в дом и, сняв куртку, осталась в той самой толстовке Плисецкого. Посмотрев в окно, она увидела обладателя толстовки на снегу… Тот лежал на снегу, а лицо было в самом сугробе. — Идиот, поднимайся и тащи свой зад сюда! — крикнула Юля с окна. Юра поднялся со снега и попытался доползти до дома Соколовой. Весь в снегу, Плисецкий заполз в дом Соколовой и упал на коврик. — Ты на кота похож, — усмехнулась Соколова и закрыла дверь. Плисецкий что-то буркнул в ковёр и поднялся. — Отдай толстовку, — начал ворчать Юра. — Моё, — буркнула Соколова и, накинув капюшон, стояла, оперевшись о стену. Плисецкий зажал её в углу, от чего Соколова издала испуганный вздох (это как, блять?). — Отдай, — вот он. Грубый Плисецкий. Но наша Юлия начала оттягивать ему щёки (которых нет). — Ну же, это лишь наружность, в душе — ты добрый, — усмехнулась Соколова и пролезла между ног Плисецкого, — Лох. Ты добрый лох. Усмехнувшись, Соколова села на диван и зарылась носом в подушку, которую сжимала в руках. Плисецкий разулся и сел на кресло, стоящее недалеко от дивана. — Добрый, значит? — Плисецкий опустил голову и посмотрел на чёрный ковёр. А потом, через несколько каких-то жалких секунд, он навис над Соколовой. Убрав подушку, девушка увидела над собой Юру и, конечно, же она немного не ожидала его увидеть. — А что если этот «добрый» сделает тебе много боли? — То «добрый» получит сковородкой и больнее, чем от моего брата, — усмехнулась Юля. — И он не сделает мне ничего. Я девочка и он знает, что девочек бить нельзя. Плисецкий нахмурился. Соколова состроила гримасу. Искра. Буря. Безумие. Иди отсюда. Соколова столкнулась тушку Плисецкого на пол и тот упал на тот самый, чёрный ковёр. — Ты меня когда-нибудь в больницу повезёшь! — вскрикнул Плисецкий. — Иди на буй, — показала язык Соколова. — У тебя губы засохли, — заметил Юра. Девушка не пользуется помадами, но даже у Плисецкого нормальные губы (шот меня понесло), а у неё… Шершавые и постоянно покусанные. Ну, судя по жизни золото волоски, то можно не особо затруднятся в ответе. — Дай сюда. Плисецкий достал откуда-то помаду (я хз откуда она появилась… Маааагия) и накрасил губы Юли. Девушка покраснела. Плисецкий посмотрел на своё творение. Ничего необычного. Обычная гигиеническая помада. Соколова припрыгнула, когда рука Плисецкого коснулась её плеча (а до этого, блин, ей было нормально!). Плисецкий уселся рядом с Соколовой. Одна минута молчания прошла, вторая, третья… И вот, на четвёртую, Плисецкий заметил гитару в одиночном углу гостиной. В другом углу, он обнаружил пианино. Посмотрев на стол, он заметил множество листков бумаги и не все они были пустыми. — Ты играешь на гитаре? Или на пианино? — спросил Плисецкий. — И на том, и на другом, — хмыкнула Юля. — Сыграй, — сказал Плисецкий и Юля, взяв гитару, начала отыгрывать недавно заученную песню [Message to Bears — Mountains (OST Life is Strange)]. Плисецкий слушал. Потом девушка плюнула на пианино и продолжила игру на гитаре. Это затянулось надолго, ведь Юре захотелось попробовать. Час, два, три. У Плисецкого стало получаться. Он посмотрел на время. Охренел и начал собираться домой. — Пока, — сказала Юля. — Пока. — сказал Плисецкий и ушёл.