Багровый Туман

      Джули сидела, отодвинувшись к дверце машины, сжимая колени так плотно, что мышцы начинали ныть. Но это было неважно — физическое напряжение казалось ничтожным по сравнению с тем, что творилось внутри.       Её тело всё ещё пульсировало. Не от настоящего удовольствия — от фантомного эха того, что Ниган вырвал из неё насильно. Каждое нервное окончание помнило его прикосновения, его ритм, его голос, требовавший: «Громче». И она подчинилась. Выкрикнула. Повторила. Как послушная кукла.

Он знал.

      Знал, как заставить её тело реагировать. Знал, где нажать, чтобы дыхание сбивалось. Знал, что даже в отвращении она не сможет полностью отключиться — потому что их прошлое было слишком длинным, слишком проросшим в её плоть и память.

Ревность.

      Она ненавидела себя за это чувство, но оно было. Когда он говорил о «других жёнах», когда намекал, что сегодня снова уйдёт к ним — в груди что‑то сжималось. Не потому, что она хотела его. А потому, что он снова показывал: она — не единственная. Она — не особенная. Она — лишь одна из.       Он делает это специально. Чтобы наказать. Чтобы напомнить: ты принадлежишь мне, даже когда я сплю с другими.

Дэрил.

      Мысли о нём были как глоток воздуха в этой удушающей тьме. Она представляла его руки — грубые, но бережные. Его взгляд — тёмный, но не жестокий. Его молчание, в котором было больше правды, чем в любых словах Нигана.

Она хотела:

почувствовать его пальцы на своей шее;

услышать его шёпот у своего уха;

просто стоять рядом, зная, что он жив, что он здесь.

      Но даже эти мечты отравлялись стыдом. Потому что в те секунды, когда Дэрил прижимал её к столбу веранды, когда входил в неё резко, жадно, — она думала о Нигане. Не потому что хотела. А потому что не знала, как быть с другим мужчиной, не вспоминая первого.

Разрыв

Её разрывало.

      С одной стороны — Ниган. Их прошлое. Их правила. Их извращённая «любовь», где боль смешивалась с привычкой, а ненависть — с зависимостью. Он знал её тело лучше, чем она сама. И это знание делало его почти всемогущим.       С другой — Дэрил. Человек, который не требовал от неё слов, но видел её насквозь. Который не играл, а был. Который не ломал, а… пытался понять? Принять? Она не могла даже назвать это чувство точно. Но оно пугало её больше всего.       Самое страшное — её тело предавало её. Оно помнило. Оно реагировало. Оно хотело — не Нигана, нет, но те ощущения, которые он умел вызывать. И сейчас, сидя в машине, она чувствовала, как между ног всё ещё горит, как мышцы непроизвольно сжимаются, вспоминая его толчки.       Это не я. Это не мои желания. Это он сделал со мной.       Но разум шептал: «Ты кричала. Ты просила. Ты повторила громче, когда он приказал».       Когда машина наконец остановилась, Джули не сразу смогла пошевелиться. Она смотрела в окно, на деревья, на небо, на мир, который продолжал существовать, будто ничего не произошло.

      А для неё всё изменилось.

Снова.

      Ниган вышел, хлопнув дверью. Она осталась одна — маленькая, разбитая, с руками, которые не могли стереть с кожи его следы.       И где‑то в глубине души она понимала: это не конец. Это только начало новой игры. Игры, в которой она — не игрок. А приз. Или жертва. Или и то, и другое одновременно.

***

      Ниган проснулся в полумраке, ощущая по обе стороны от себя тёплое дыхание жён. Их тела, расслабленные сном, лежали рядом — симметрично, покорно. Он не испытал ни нежности, ни даже мимолетного умиления. Только холодное удовлетворение собственника: всё на своих местах, всё под контролем. В этом порядке он находил опору — не любовь, а власть, не близость, а подтверждение своего статуса.       Он поднялся, натянул одежду, взял Люсиль. Биту он сжимал так, словно она была продолжением его воли — твёрдой, не терпящей возражений. Сегодня ему требовался выход для накопившегося напряжения. Дэни. Этот мелкий трус давно играл с огнём, и Ниган решил: пора напомнить миру, кто устанавливает правила.       В блоке А, где кипела работа, он бросил Дуайту короткое:

      «Собери группу. Хочу съездить к Дэни и выбить из него немного говна. Через полчаса выезжаю».

      Его голос звучал ровно, почти скучающе, но в глазах тлел недобрый огонь. Он знал: одного этого приказа достаточно, чтобы все замерли, чтобы в воздухе повисла напряжённая тишина.       Потом его взгляд скользнул по рабочим, и внезапно, без перехода, вырвалось:

«Вишня. Мне нужна чёртова вишня!»

      Он упёр биту в бетонный пол, словно вбивая в сознание окружающих свою волю.

«Плевать я хотел на то, что есть. Мне нужна свежая, охуенная вишня… Можете хоть начать сажать ебаные деревья у нас во дворе из консервированных косточек. Насрать. Чтобы к вечеру вишня была на моём столе! Всех касается!»

      Он говорил это не ради вишни. Даже не ради того, чтобы кто‑то действительно бросился искать ягоды.

Он требовал невозможного — и в этом была суть.

Пусть шевелятся.

Пусть помнят: его желания — закон.

Пусть чувствуют, как хрупка их уверенность в завтрашнем дне, пока он здесь.

      Мысль о Джули вспыхнула внезапно, острой занозой. Он вспомнил её взгляд — тот самый, что она бросила на Дэрила. Слишком долгий. Слишком… живой. В его мире существовало незыблемое правило: Джули — его. Не как одна из жён, не как вещь, а как часть его самого. Как воспоминание, как шрам, как доказательство, что когда‑то он был кем‑то другим.       Он разбил бы голову любому, кто позволил себе лишнее. Кто посмотрел на неё с вожделением. Кто осмелился бы подойти слишком близко. Это не была ревность в банальном смысле. Это было утверждение территории. Джули — не просто женщина. Она — граница, которую нельзя переступать. Она — напоминание о том, кем он был до того, как стал «Ниганом». И потому её взгляд в сторону Дэрила ранил глубже, чем измена.       Когда он заставлял её кричать, когда требовал повторить громче, он не просто унижал. Он воспитывал. Как дрессировщик, который бьёт зверя не из злобы, а чтобы тот запомнил: границы нерушимы.

«Ты моя, — шептал он мысленно. — И если ты забываешь об этом, я напомню. Громко. Чтобы все слышали».

      Появление Дэрила выбило его из колеи. Этот молчаливый, дикий тип не вписывался в систему. Он не боялся. Не пресмыкался. И хуже всего — он смотрел на Джули. Не как на собственность, не как на трофей, а как на человека. Как на женщину, которая может выбирать. Это взбесило Нигана. Потому что если Джули может смотреть на Дэрила, значит, она может хотеть его. А это уже не шутка. Это подрывало его авторитет. Это нарушало порядок.       Он знал, что Джули разрывается. Знал, что её тело реагирует на него, даже когда разум сопротивляется. И это знание давало ему власть — но и раздражало. Потому что он хотел не покорности. Он хотел, чтобы она сама выбрала его. Чтобы снова стала той Джули, которая смеялась с ним, верила в него, не смотрела на других.       Где‑то глубоко, за слоем цинизма и агрессии, шевелилось сомнение.

«А что, если она действительно хочет Дэрила? — думал он.

— А что, если мои методы — это не воспитание, а разрушение? А что, если я теряю её навсегда?»

Но он топил эти мысли в гневе.

В приказах.

В ударе биты по бетону.

«Я — тот, кто держит мир в порядке, — убеждал он себя. — Если я ослаблю хватку, всё рухнет. И она тоже».

      Он не признавался себе, что боится. Боится не потерять власть, а потерять её. Ту Джули, которую он знал. Ту, что когда‑то смотрела на него с обожанием. Но сейчас она смотрела на Дэрила. И это было хуже предательства. Это было вызовом.       Направляясь в женский блок С, Ниган сжимал Люсиль так, что пальцы побелели. Он знал: впереди — новый раунд игры. Игры, где он должен доказать, что остаётся единственным, кто имеет право на Джули. Он не собирался сдаваться. Не собирался делить. В его мире не было места для «почти». Только — «моё» или «ничье».       А Джули… Джули должна была это запомнить. Навсегда.

***

      — Проснись и пой, Вишенка моя, — главарь Спасителей ногой пнул дверь, зайдя в комнату Джулии.       Девушка вздрогнула от неожиданности, закрывая перед собой книгу, будто пыталась спрятаться за её тонкими страницами.       — Я давно проснулась, просто не выходила, — Ким привстала с кровати, настороженно глядя на мужчину. Её пальцы всё ещё сжимали край книги — единственное, что давало ей ощущение хоть какой‑то опоры.       — Ого, кто‑то всё ещё мажет соплями свою подушку из‑за той толстушки? Поверь, я сделал Рику одолжение. Теперь никто не будет их объедать, — Ниган положил Люсиль на стол, прошёл по комнате размеренными шагами, словно хищник, оценивающий территорию.       Джули сглотнула. Голос её прозвучал тише, чем она хотела:       — Я не считаю, что это было правильно.       Она наблюдала, как он берёт в руки их совместную фотографию — стекло треснуло ещё вчера вечером, будто предвещало то, что случится.       — Женщины. Сначала хотят одно, потом другое, а на деле выходит третье. Поди разбери их, — Ниган засмеялся, ставя фото обратно. Трещина на стекле отразила его усмешку — кривую, зловещую. — Одевайся, мы прокатимся в одно местечко.       Он опустился на кровать, провёл пальцами по её ноге. Прикосновение было медленным, нарочитым — напоминанием: она в его власти.       — Я не такая, как ты, Джефф. Мне действительно не просто. Я не могу хладнокровно смотреть на смерть, даже незнакомых мне людей, до сих пор, — Джули смотрела на него, пытаясь поймать взгляд, найти в нём хоть тень понимания. Но знала: надежды почти нет.       — Плеееееевать! У тебя нет выбора, привыкай. Скоро ты сама станешь такой, как я. Не бойся, тебе понравится, обещаю… — он наклонился ближе, прошептал последние слова почти в её губы. Его дыхание пахло табаком и чем‑то металлическим — как предупреждение.       Джули отстранилась, но он схватил её за подбородок, заставил смотреть на себя.       — Ты думаешь, я наслаждаюсь этим? — он усмехнулся, но глаза остались холодными. — Это не удовольствие, Джули. Это необходимость. Мир теперь другой. И если ты не научишься играть по новым правилам, ты просто исчезнешь.       — А если я не хочу учиться? — её голос дрогнул, но она не отвела взгляд. — Если я хочу остаться собой?       Ниган замер. В его глазах на миг промелькнуло что‑то далёкое — не ярость, не насмешка, а тень того, кем он был до. Он медленно отошёл к окну, уперевшись ладонью в раму, словно ему вдруг стало тяжело стоять прямо.       — Ты помнишь тот день? — его голос стал тише, почти шёпотом. — Тот самый. Когда всё изменилось.       Джули сжала пальцы в кулаки. Конечно, она помнила. Как можно забыть?       — Они ворвались в хранилище, — продолжил он, глядя куда‑то сквозь стекло, будто видел перед собой ту картину снова. — Без предупреждения. Без правил. Без жалости.       Его пальцы сжались на раме.       — Я видел, как одному парню отрубили руку. Просто так. Потому что он попытался бежать. Другой кричал, пока ему сворачивали шею. Женщины… — он запнулся, но тут же продолжил жёстче: — Их хватали прямо там. На глазах у мужей. На глазах у детей. Кто‑то мочился под себя от страха. Кто‑то уже лежал в собственной крови.       Он резко обернулся к ней.       — Ты была там. Ты видела. Ты слышала. И ты знаешь, что я сделал.       Джули молчала. Её горло сжалось.       — Я спрятал тебя. Я закрыл тебя в том чулане, где даже мыши не нашли бы. Я стоял снаружи, с битой, и знал: если они найдут тебя — ты не выживешь. Потому что они не берут пленных. Они берут то, что хотят, а потом убивают.       Он шагнул к ней, но на этот раз не угрожающе — будто пытался заставить её понять. — Я защитил тебя. Тогда. И защищаю до сих пор. Что бы ты ни делала. Что бы ни говорила. Что бы между нами ни происходило.       Его голос дрогнул — едва заметно, но Джули это уловила.       — Ты думаешь, мне нравится быть тем, кто решает, кто живёт, а кто умирает? Думаешь, я хотел стать этим монстром? Но если не я — то кто? Кто бы тебя спас? Кто бы вообще подумал о том, чтобы спасти тебя?       Он замолчал. В комнате повисла тяжёлая тишина — не та, что была раньше, не холодная, не враждебная, а… усталая.       — Мир больше не про добро и зло, Джули, — наконец произнёс он. — Он про то, кто выживет. И я решил: ты выживешь. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это.       Она смотрела на него — и впервые за долгое время увидела не главаря Спасителей, не тирана, не того, кто ломает людей ради удовольствия. Она увидела человека, который тоже когда‑то был кем‑то другим. Человека, который сделал выбор — и теперь несёт его, как крест.       Но это не меняло главного.       — Я всё ещё не хочу становиться такой, как ты, — прошептала она.       Ниган кивнул. Медленно. Почти с грустью.       — Знаю. Но ты уже не та, кем была. И рано или поздно тебе придётся выбрать: остаться ли в прошлом — или жить дальше.       В комнате повисла тишина. Джули чувствовала, как внутри неё что‑то ломается — не тело, а что‑то глубже. Она знала: он не отступит. Никогда.       — Одевайся, — повторил он, уже жёстче. — Мы едем.       Она медленно поднялась, не глядя на него. Её руки дрожали, когда она потянулась за одеждой.       — Если ты думаешь, что сломаешь меня, — прошептала она, — то ошибаешься.       Ниган улыбнулся — холодно, уверенно. Но в глазах мелькнуло что‑то ещё. Не насмешка. Не ярость. Что‑то похожее на… уважение.       — Посмотрим.

***

      Через несколько часов Джули вместе с Ниганом уже подъезжали к Морфелу — небольшой огороженной деревне на берегу реки. Течение тут всегда было умеренным, а потому местные исправно расплачивались с Ниганом живой рыбой, которую хранили в больших бочках.       В деревне осталось около тридцати двух человек. Раньше их возглавлял Дэниэль Фелис — вместе с женой Маргарет и сыном Скоттом. Уже больше года жители Морфела отдавали Спасителям часть добычи, избегая фатальных исходов встреч. Скотт, сын Дэниэла, противился правилам, установленным Ниганом, но понимал: это всё же лучше смерти. Когда отец заболел, дела пошли на спад — и в прошлый раз Спасители почти ничего не получили. Дни шли, а Фелис‑младший ждал прибытия Нигана как страшного суда.       — Останови тут, — Ниган приказал водителю, перевёл взгляд на Джули, сидящую рядом, и кивнул на дверь.       Джули вышла из грузовой машины, с недоумением глядя на главаря, который последовал за ней.       — Майкл, дай ей её лук и стрелы, — Ниган крикнул в сторону остановившегося автомобиля и загадочно улыбнулся.       Майкл молча протянул оружие. Джули неуверенно взяла лук и колчан со стрелами, затем перевела взгляд на Нигана.       — Ты ведь хотела этого, ну давай, развлекайся, — он достал свою биту из грузовика, громко захлопнул дверь и, насвистывая, направился вперёд по дороге в Морфел.       Джули шла следом, сжимая лук в руках. Она не понимала, чего он ждёт. В голове крутились вопросы:

Зачем я здесь?

Почему именно сейчас?

      Они вышли на открытое пространство. Впереди, среди деревьев, показались силуэты ходячих. Ниган остановился, широко расставив ноги, и поднял биту, будто собирался сыграть в воображаемый гольф.       — Эта красавица — моя! — он громко рассмеялся, указывая на приближающегося ходячего. — Бог мой, ты только посмотри на её рожу — будто по ней каток проехал. Ой, это глаз у неё выпал или что‑то ещё? Да ты с подружкой? Или это твой дружок выглядит как баба?       Джули невольно усмехнулась, несмотря на напряжение. Она знала: это его способ снять стресс, показать, что он контролирует ситуацию. Но в этот раз он словно приглашал её разделить с ним эту игру.       — Как же я люблю это делать, — Ниган подкинул биту вверх, поймал и замахнулся, готовясь снести голову ходячему.       Но стрела Джули достигла цели раньше. Первый ходячий рухнул на асфальт. Второй — следом, пронзённый ещё одной стрелой.       Ниган замер, затем расхохотался.       — Чёрт, крошка, ты могла задеть Люсиль. Осторожнее! — он кивнул в сторону третьего ходячего, появившегося из‑за деревьев. — Давай, твоя очередь.       Джули навела лук, прицелилась. Пальцы дрожали, но она сосредоточилась. Тетива натянулась — и в этот момент Ниган выхватил из‑за спины ствол 46‑го калибра и выстрелил. Голова ходячего разлетелась на части.       Джули хмыкнула, опуская лук.       — 2 : 1. Продолжим? — она неожиданно для себя улыбнулась.       Ниган вскинул брови, явно довольный.       — Ого, Вишенка, ты в ударе. Не знал, что ты так любишь это дело.       — Я не люблю, — она опустила глаза, но тут же подняла их снова, встретив его взгляд. — Но я умею.       Он шагнул ближе, опустил биту на плечо.       — Вот это мне нравится. Ты знаешь, как выжить. И знаешь, как играть по правилам. Даже если они тебе не нравятся.       — Это не значит, что я с ними согласна, — её голос звучал твёрже, чем она ожидала.       — А кто сказал, что нужно соглашаться? — он усмехнулся. — Главное — играть. И выигрывать.       Они двинулись дальше, к воротам Морфела. Джули чувствовала, как внутри неё что‑то меняется — не страх, не отвращение, а странное, почти пугающее ощущение… удовольствия. Она не хотела признавать, но в этом хаосе, в этой игре на выживание она находила что‑то своё. Что‑то, что заставляло её сердце биться чаще.       — Знаешь, — вдруг произнёс Ниган, не глядя на неё, — ты могла бы стать отличным лидером. Если бы захотела.       — Не думаю, что это моя роль, — она покачала головой.       — Потому что ты боишься стать такой, как я? — он остановился, повернулся к ней. — Или потому что знаешь: у тебя получится лучше?       Джули замолчала. Вопрос повис между ними, тяжёлый и острый, как лезвие.       — Подумай об этом, — добавил он, снова шагая вперёд. — Потому что мир меняется. И тебе придётся выбрать: остаться в тени или выйти на свет.       Она смотрела ему вслед, сжимая лук. В её голове звучали его слова, но ещё громче — стук собственного сердца.       Что, если он прав?

Но тут же она прогнала эту мысль.

Нет.

Я не стану такой, как он.

      Однако где‑то глубоко внутри, в самой тёмной части её души, шевельнулось сомнение.

***

      Через двадцать минут они подходили к Морфелу, а счёт уже был 6 : 5 в пользу лучницы. Ниган остановился у самых ворот, будто надеялся увидеть ходячего, чтобы хотя бы сравнять счёт. А может, он просто поддался — искал повод для улыбки Джули.       — Ты должен мне желание, помнишь? — Ким, улыбаясь, подошла к мужчине, держа обеими руками за спиной лук.       — Никому не говори об этом, — Ниган широко улыбнулся и постучал окровавленной битой в высокие ворота перед ним. — Козлятки, открывайте! Серый волк пришёл, не вынуждайте меня долго ждать.       Он обернулся и кивнул своим людям, чтобы те выходили из машин.       Пожилой мужчина встретил главаря с бутылкой холодного пива.       — Извините, что заставил вас ждать.       — Майкл, почисти мою грязнулечку. Будь нежен с ней, иначе она отобьёт твои яйца, — Ниган отдал биту, переводя взгляд на Дэниэла, который открыл бутылку и протянул её мужчине.       — Начало хорошее. Мне стоит волноваться? — взяв бутылку, главарь сделал пару глотков и отдал её обратно владельцу.       — Мы собрали всё, что могли. Сейчас трудно что‑то найти, — Дэниэль направился в сторону большого амбара, оглядывая своих людей, которые уже собирались в центре деревни, наблюдая за происходящим.       — Это чертовски мало, Дэни. Очень мало, — Ниган прошёл в амбар, рассматривая приготовленный для него товар. — Прошлый раз я предупреждал тебя, но, видимо, ты меня не слышал. Наверное, имел свою женушку.       — Прошу вас, это всё, что у нас есть. Дайте нам ещё время, — пожилой мужчина занервничал и буквально опустился на колени.       — Проверьте дома, — Ниган кивнул своим, взяв уже чистую биту в руки. — Дэни, ты пригласишь меня к себе, или мне спросить у Люсиль? Может, она так сильно голодна, что придётся размазать пол‑деревни?       Дэниэль поднялся с колен и направился к своему дому вместе с Ниганом и Джули. Девушка была здесь впервые, поэтому с интересом рассматривала водяную мельницу, идя к небольшому деревянному домику, отдалённо напоминавшему её прошлое жильё. Женщина в возрасте открыла дверь и пригласила всех внутрь.       — Маргарет, иди наверх, — Дэниэль сразу же попросил жену уйти, но Ниган остановил её. Главарь Спасителей медленно прошёл в дом и начал осматриваться, надеясь найти что‑то полезное. Попытка оказалась безуспешной, и он уже собирался выходить, как вдруг откуда‑то сзади в стену рядом с Ниганом прилетел топор.       Дэниэль и Маргарет с ужасом посмотрели в сторону бросавшего — и увидели своего сына Скотта. Джули дрогнула, а Ниган обернулся, с яростью вырвал топор из стены и направился к Фелису‑младшему, который был немного пьян и растерян, уже жалея о сделанном.       — Твою мать, щенок! — Ниган схватил молодого мужчину за шиворот и выволок его из дома, бросая на землю. Спасители быстро среагировали: уже через секунду перед каждым жителем Морфела находился заряженный ствол.       — Прошу вас, он не понимает, что делает… — мать Скотта упала на колени рядом с Ниганом, но женщину сразу оттащили в сторону.       — Это ваше «спасибо», я полагаю, — главарь обошёл Фелиса‑младшего, помахивая перед ним топором. — Вы тупые и безмозглые создания. Все вы. Вам пора напомнить, кто тут «царь и бог». Теперь всё изменится. Все — на колени, живо!       Ниган крикнул, разглядывая топор в своих руках.       — Если кто‑то рыпнется — сносите башку, не думая, — он наклонился к Скотту, схватил мужчину за волосы, бросил на землю и размахнулся, готовясь отрубить тому руку по плечо.       — Ниган, стой! — Джули крикнула, выходя в центр происходящего. Она подошла к Нигану и шепнула ему на ухо: — Не трогай его, прошу. Это моё желание.       — Ты серьёзно? — главарь Спасителей широко улыбнулся и покачал головой, глядя в карие глаза Ким. — Я человек слова, ты знаешь.       Он опустил топор и отошёл от лежащего. Джули выдохнула, хотя её сердце продолжало учащённо биться. Неожиданно Ниган размахнулся и ударил топором Маргарет — мать Скотта и супругу Дэниэла. Удар пришёлся в плечо, которое Ниган прорубил до самой ключицы. Женщина упала, оставляя вокруг себя багровые следы крови.       Джули округлила глаза, шагнув к главарю.       — Ты ведь сказал…       — Да. Ты просила не трогать его. Про эту старуху ты ничего не сказала. Радуйся, детка: ты спасла ему руку. Теперь ему не придётся дрочить левой.       Обратно они ехали в молчании. Джули смотрела в окно, пытаясь осмыслить произошедшее. В ушах всё ещё звучали крики Маргарет, хруст дерева от удара топора, смех Нигана. Её пальцы сжимали лук — единственное, что казалось ей реальным в этом хаосе.       Наконец Ниган нарушил тишину:       — Ну что, Вишенка, довольна своим желанием? Спасла одного, потеряла другого. Как тебе такой расклад?       Она не ответила, лишь крепче сжала оружие.       — Молчишь? — он усмехнулся, бросив взгляд в её сторону. — Знаешь, я мог бы сделать хуже. Мог бы убить их всех. Но я не стал. Потому что ты попросила.       — Потому что я попросила, — она наконец повернулась к нему, глаза горели. — А ты просто решил поиграть в милосердие.       — Милосердие? — он рассмеялся. — Нет, детка. Это не милосердие. Это сделка. Ты спасла мальчишку. Я показал тебе, что цена всегда есть.       — Цена? — её голос дрогнул. — Ты убил женщину.       — Я показал им, что будет, если они решат снова бросить в меня топором. — Он наклонился ближе, понизив голос. — И ты знаешь, что это правильно. Иначе они забудут, кто здесь главный.       — А если я забуду? — она посмотрела ему прямо в глаза. — Если я решу, что ты не прав?       — Тогда ты станешь такой же, как они. — Он откинулся на сиденье, ухмыляясь. — Но пока ты со мной. И пока ты понимаешь, что без меня они бы уже все лежали в земле.       — Ты думаешь, я боюсь тебя? — её голос звучал твёрдо, но внутри всё дрожало.       — Нет. — Он засмеялся. — Ты боишься того, что начинаешь понимать. Что я делаю это не ради удовольствия. А ради порядка. Ради выживания.       — И ради этого ты готов убивать?       — Ради этого я готов всё. — Он посмотрел на неё серьёзно. — Даже остановить машину, выгнать всех и трахнуть тебя прямо здесь. Чтобы напомнить, кто ты есть. Чтобы ты не забывала, что ты — моя.       — Ты этого не сделаешь снова, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла горькой. — Потому что ты боишься.       — Боюсь? — Он приподнял бровь, явно заинтригованный. — Чего?       — Того, что я могу сказать «да». — Она отвернулась к окну. — Потому что тогда ты потеряешь контроль.       Он замолчал на мгновение, затем рассмеялся.       — О, детка, ты умеешь удивлять. Но нет. Всё ещё впереди.       Машина мчалась по дороге, а Джули смотрела на мелькающие деревья, чувствуя, как внутри неё что‑то меняется. Она думала о Дэриле — о его руках, о его взгляде, о том, как он держал её, не требуя ничего взамен. Но сейчас эти мысли казались далёкими, размытыми, как будто кто‑то стирает их из её памяти.       Вместо них — Ниган. Его голос. Его глаза. Его жестокая правда. Она вспомнила, как он спрятал её в тот день, когда всё изменилось. Вспомнила, как он стоял перед ней с битой, защищая её от тех, кто не знал пощады.       Он спас меня. Он защищает меня.       Эта мысль пугала её больше всего. Потому что если он прав, если он действительно делает это ради неё, то что тогда? Что остаётся ей?       Она закрыла глаза, пытаясь удержать образ Дэрила, но он ускользал, растворялся в шуме мотора и в голосе Нигана, который всё ещё звучал в её голове: «Всё ещё впереди».

***

      Лучница зашла в свою комнату, громко хлопнув дверью. Ей хотелось кричать от безысходности — или разбить кулаки о стену, чтобы физическая боль заглушила ту, что терзала изнутри. Было невозможно привыкнуть к методам Нигана, невозможно перестать ненавидеть его за кровь на руках, за цинизм, за то, как легко он переступал через чужие жизни. И всё же… ему всё сходило с рук. Даже смерть Сета.       Ещё несколько дней назад Ким была зла на Нигана настолько, что оставила в рюкзаке пистолет для Дэрила. Теперь она жалела об этом. Ниган — везучий ублюдок. Попытка Диксона убить его может стать фатальной для всех в Александрии. Эта мысль жгла её изнутри, мешала дышать.

Дэрил.

      Это имя Джули старалась не вспоминать. Но по ночам, закрывая глаза, она представляла, как они могли бы быть вместе. Невольно вспоминала его касания — грубые, но бережные; сухие губы, которые будто изучали её, запоминали; взгляд, проникающий вглубь, будто заглядывающий в душу. Он сводил её с ума одним движением пальцев.

      С Ниганом такого не было. Никогда.

      И в этом заключалась самая страшная правда: как бы она ни убеждала себя, как бы ни твердила, что ненавидит его, Ниган оставался её первым мужчиной. И где‑то глубоко внутри она всё ещё любила его. Любила так, как умеют любить только в юности — слепо, отчаянно, вопреки всему.       Ей хотелось однажды проснуться и не помнить ни о Дэриле, ни о Нигане. Но мечты оставались мечтами.       — Любовь моя, я принёс тебе подарок, — Ниган в очередной раз открыл дверь ногой, входя в комнату. За ним следовал Майкл с подносом в руках.       — Вдруг я голая? — Джули вскинула бровь, глядя на него. Она была в мужской чёрной футболке, едва прикрывавшей бёдра, но в её взгляде не было ни капли смущения — только усталая ирония.       — Ты беспокоишься за него? Выколоть глаза — дело двух минут, — Ниган усмехнулся, взял с подноса бокал вина и протянул ей.       Джули невольно рассмеялась.       — Это что… настоящая вишня? — она уставилась на резную тарелочку с алыми ягодами, и на миг всё плохое словно растворилось. Улыбка сама появилась на её лице.       — Майклу пришлось лепить её из пластилина, так что не пробуй, — он широко улыбнулся, наблюдая за её реакцией.       — Ты сволочь, — она взяла одну вишенку, положила в рот, медленно пережевала и блаженно закрыла глаза.       Ниган ещё шире улыбнулся, снял кожаную куртку и бросил её на кресло.       — Ты ещё здесь? Пошёл отсюда вон, пока я не заставил тебя сожрать этот поднос, — он рыкнул на Майкла, и тот мгновенно испарился.       — Я тут подумал, что давно не уделял тебе внимания. Не считая того раза, когда мы так нажрались, что я не помню и половины, — он приблизился, забрал у неё бокал и поставил на стол.       — Мерзкий засранец, ты же знаешь, что я люблю вишню… — Ким не выдержала, расплылась в улыбке, глядя на него снизу вверх.       Она провела рукой по его щетине, притянула к себе, впервые за долгое время сама желая этого поцелуя. Закрыв глаза, она на миг представила, что перед ней — Джеффри. Тот, кем он был когда‑то.       Его руки скользнули с её талии на оголённые бёдра, сжали ягодицы. Джули застонала, на секунду сжав губы, пока он не углубил поцелуй. Дрожь пробежала по телу, когда он сдёрнул с неё футболку и бросил на пол.       Ниган подхватил её на руки, отнёс на кровать, а сам начал раздеваться, не отрывая взгляда от Джули. Она лежала, покусывая нижнюю губу, проводя рукой по груди, и смотрела на него — на татуировки, покрывающие его тело, на шрамы, на кубики пресса, от которых у неё всегда перехватывало дыхание.       Ким потянула его на себя, села сверху, начала медленно двигаться, прижимаясь к его возбуждённому члену. Он улыбнулся, сжал её талию, контролируя ритм. Поцелуй поглотил их — страстный, дикий, лишающий воли.       Но вдруг она отстранилась. Поджала губы, посмотрела ему в глаза. Провела пальцами по его груди, оставляя следы поцелуев, спускаясь ниже, к прессу. Взяла его член в руку, начала медленно погружать в рот, стараясь взять глубже.       Он закрыл глаза, прорычал от удовольствия. Но не дал ей продолжить — прервал, уже на грани. Сжал её скулы, опрокинул на живот, подтянул подушку под живот, приподнимая её ягодицы. Сдёрнул трусики, жадно укусил упругую задницу, провёл языком, ввёл пальцы, а затем — свой член.       — Чёрт побери, твоя влажная киска такая горячая, — прорычал он, входя почти до конца. Его руки сжимали её талию, заставляя стонать.       Джули подалась бёдрами навстречу, задавая ритм. Ниган наклонился, намотал её волосы на руку, потянул, заставляя выгнуться сильнее.       — Я хочу, чтобы ты кончила для меня, грёбаная сука, — сжал её скулы правой рукой, ускорил движения. Его грязные слова всегда работали — даже на самых «хороших» девочках.       — Я больше не могу… — простонала она, задыхаясь. Волна оргазма прокатилась по телу, заставила закричать.       Она слезла с него, перевернулась на спину, облизнула пересохшие губы.       — Я с тобой ещё не закончил, принцесса. Тебе придётся потерпеть, пока мой член в тебе, — он потянул её за ноги, снова вошёл.       Ему нравилось смотреть, как она стонет, извивается, кусает губы, когда он сжимает её соски. Джули вцепилась в его плечи, оставляя красные следы от ногтей.       — Хорошая девочка, покричи для меня. Хочу, чтобы ты громко покричала, — прорычал он, вынул член, ввёл пальцы, и через минуту она закричала, оставляя мокрые следы на постели.       — Чёрт возьми, вот это я называю кончить по‑настоящему, — он дьявольски улыбнулся, потянул её на себя. Горячий поцелуй — и вот она снова сверху, ощущает его внутри.       Её руки упёрлись в его грудь, потом поднялись к шее. Он закрыл глаза, улыбнулся.       Бешеный темп. И через секунду — эйфория. Одновременно.       Джули упала рядом с ним, чувствуя, будто его член всё ещё в ней, будто удовольствие не кончается.       — Блядь, это было идеально. Настолько, что мой член будет болеть до завтра, — Ниган расплылся в улыбке, глядя на неё. Она всё ещё не могла прийти в себя.       — Ну, так что, моя маленькая горячая сучка, перекурим и понеслась? — он провёл пальцами по её ногам, и её передёрнуло от прикосновения.              Но в этот раз в его голосе не было насмешки.

Была… нежность?

Или ей показалось?

      Джули молча смотрела в потолок. В голове — пустота. Но где‑то на краю сознания — мысль, холодная и острая:

      Почему я больше не думаю о Дэриле?

Образ Диксона размывался, как фотография, оставленная под дождём.

Вместо него — Ниган.

Его смех. Его руки.

Его голос.

Он спас меня.

Он защищает меня.

      Эта мысль пугала её больше всего. Потому что если он прав… если всё, что он делает, — ради неё… то что тогда остаётся ей?       Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить лицо Дэрила. Но видела только Нигана.       Ниган замер, глядя на Джули. В её голосе — ни тени насмешки, ни привычного сарказма. Только искренность, почти детская просьба. Он медленно потянулся к подносу, взял вишню, поднёс к её губам.       — Вот так, — прошептал он, вкладывая ягоду в её рот. — Ешь.       Она послушно сомкнула губы, ощутила кисло‑сладкий вкус. Ниган улыбнулся — той самой улыбкой, которую она помнила ещё с тех времён, когда он был Джеффри, а она — студенткой, засидевшейся в его кабинете после занятий.       — Что ещё ты хочешь? — спросил он тихо, проводя пальцем по её нижней губе.       — Хочу… — она запнулась, но тут же продолжила, глядя ему в глаза, — хочу, чтобы ты рассказал мне что‑нибудь. Что‑то настоящее. Не про власть, не про правила...       — Если всё дело в вишне, ты скажи — завтра я найду тебе целое ведро! — Ниган улыбнулся, и в этой улыбке не было ни привычной насмешки, ни угрозы. Только лёгкость, почти забытая за годы выживания.       — Я уже представляю, как Сайман сажает деревья во дворе. Ему оставить косточки, да? — Джули рассмеялась, и звук её смеха вдруг показался ему самым чистым, самым настоящим за последние месяцы.       Они смеялись вместе — искренне, без оглядки, как когда‑то давно, до всего этого хаоса. Ниган провёл рукой по её волосам, заправляя прядь за ухо.       — Знаешь, — сказал он тише, — я помню день, когда ты впервые пришла ко мне на занятия. Ты была в этих дурацких клетчатых штанах и с рюкзаком, который, казалось, весил больше тебя. И ты так нервничала, что выронила конспекты прямо у двери.       Джули приподнялась на локте, удивлённо глядя на него:       — Ты помнишь это?       — Конечно. — Он усмехнулся. — Ты тогда так покраснела, что я подумал: «Либо она сейчас убежит, либо бросится на меня с кулаками». А вместо этого ты просто стояла и смотрела на разбросанные листы, будто они могли сами собраться обратно в стопку.       Она рассмеялась, прикрыв рот рукой:       — Господи, я совсем забыла об этом.       — А я не забыл. — Он провёл пальцем по её скуле. — Потому что в тот момент я понял: ты не такая, как все. Ты могла бы расплакаться или начать оправдываться, но ты просто собрала бумаги, подняла на меня глаза и сказала: «Простите, я немного рассеянная». И улыбнулась.       — И что это показало тебе? — Она склонила голову, изучая его лицо.       — Что ты умеешь держать удар. Даже когда стыдно, даже когда неловко — ты не прячешься. Ты просто… продолжаешь идти. — Он помолчал, потом добавил: — Это всегда меня восхищало.       Джули замолчала, глядя на него. В его словах не было привычной игры, ни тени манипуляции — только искренность, которую она редко видела.       — Почему ты никогда не говорил мне этого раньше? — тихо спросила она.       — Потому что раньше это было неважно. — Он встретился с ней взглядом. — А сейчас важно.       В комнате повисла тишина — тёплая, почти осязаемая. Джули провела рукой по его груди, остановилась на сердце. Оно билось ровно, но чуть быстрее, чем обычно.       — Расскажи ещё что‑нибудь. Что‑то, что ты замечал во мне, но никогда не говорил.       Ниган задумался на мгновение, потом продолжил:       — Помню, как ты однажды осталась после занятий, чтобы помочь мне разобрать старые учебники. Ты не попросила за это ни оценки, ни поблажек — просто делала. И когда я спросил зачем, ты ответила: «Мне нравится порядок». А потом добавила: «И мне нравится, когда вы улыбаетесь». — Он улыбнулся. — Я тогда подумал: «Эта девчонка видит то, что другие не замечают».       — Ты тоже это заметил, — она коснулась его ладони. — Большинство бы просто сказали: «Спасибо» и забыли.       — Потому что ты не «большинство». — Он сжал её пальцы. — Ты всегда была… другой. И это всегда притягивало меня. Даже когда я пытался это отрицать.       Она подняла голову, посмотрела на него с удивлением:       — Почему же ты тогда…       — Что «тогда»? — Он приподнял бровь.       — Почему не признался в этом раньше? Не показал, что видишь меня такой?       Он помолчал, подбирая слова:       — Потому что боялся. Боялся, что если признаюсь, то потеряю контроль. А без контроля… — Он вздохнул. — Без контроля я становлюсь уязвимым.       — Но сейчас ты говоришь это.       — Сейчас я понимаю, что уже слишком поздно. — Он посмотрел ей в глаза. — Я уже не могу не видеть тебя. Не могу не чувствовать.       В этот момент она поняла: он не просто рассказывает о прошлом. Он признаётся в том, что скрывал годами.       — Я хочу, чтобы ты ещё раз простонала моё имя, — произнёс он, и в голосе снова зазвучала та властность, которую она знала. Но теперь это не пугало. Это… возбуждало.       — Ниган… — начала она, но он резко перебил:       — Нет. Моё настоящее имя. То, которое ты знаешь.       — Джеффри… — выдохнула она, и это прозвучало как признание.       Он улыбнулся — медленно, победно.       — Теперь встань на четвереньки.       Это был приказ. Твёрдый, не терпящий возражений. Но она выполнила его сама — плавно, без колебаний, выгибая спину в ожидании.       Ниган наклонился, начал с поцелуев — нежных, почти невесомых. Губы скользили по пояснице, по ягодицам, по татуировке дракона, спускаясь ниже к бедру. Он дразнил её — языком, пальцами, едва касаясь, заставляя вздрагивать от каждого прикосновения.       — Ты такая чувствительная, — прошептал он. — Вся горишь.       Она не ответила — только тихо застонала, когда его член коснулся её, но тут же отстранился. Он продолжал дразнить, пока она не выдержала:       — Пожалуйста…       — Что «пожалуйста»? — он усмехнулся, но уже сам еле сдерживался.       — Возьми меня. Сейчас.       И тогда он вошёл — резко, глубоко, заставляя её вскрикнуть. Руки крепко сжали бёдра, задавая ритм, а губы снова нашли её спину, шею, плечи.       — Говори, — потребовал он. — Говори, как тебе хорошо.       — Хорошо… — она задыхалась, но продолжала. — Так хорошо, Джефф. Я чувствую тебя везде.       — И ты моя, — он ускорил движения. — Только моя.       — Твоя… — она выгнулась сильнее, сжимая простыни. — Всегда твоя.       Он зарычал, сжимая её волосы, и в этот момент они оба потеряли контроль. Волна удовольствия накрыла их одновременно — яростно, беспощадно, оставляя только стоны и прерывистое дыхание.       Когда всё закончилось, он опустился рядом с ней, тяжело дыша. Джули прижалась к нему, положив голову на грудь. Его сердце билось так же бешено, как и её.       — Знаешь, что самое странное? — вдруг сказала она, глядя в потолок. — Я больше не вспоминаю прошлое. Совсем.       Ниган замер. Это было то, чего он хотел. То, к чему шёл. Но теперь, услышав это вслух, он почувствовал… пустоту? Или страх?       — Это хорошо, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Значит, ты наконец поняла, кто тебе нужен.       — Да, — она повернулась к нему, улыбнулась. — Но я боюсь, что когда‑нибудь ты тоже исчезнешь из моей памяти. Как всё остальное.       Он посмотрел на неё — впервые за долгое время по‑настоящему посмотрел. И вдруг осознал: она не просто его. Она — его слабость. Его уязвимость. Его… любовь.       — Не исчезну, — сказал он твёрдо. — Потому что я никуда не уйду.