Агония. Vipera.

Мне снился отвратительный сон: я находился в огромном, многоэтажном доме, полном старинной антикварной мебели и тусклого света, и я был чужим в этом месте. Хозяевами дома были злые чудовища, чёрные тени-великаны, бродящие из комнаты в комнату – и я должен был ускользать от них, украдкой перебегать за шторы и диваны. Каждый мой шорох мог означать смерть, поэтому я был бесшумен – и звуки в том сне были сродни кислороду, поэтому я будто задыхался в молчании. Так я метался из комнаты в комнату, с этажа на этаж, перебегая за спинами хозяев, и вот настал решающий момент – через коридор вдали виднелась дверь из этого особняка и я должен был, что есть духу, броситься туда и скрыться. Может, проснуться. Я долго собирался с силами и, как только появился из укрытия, меня заметил Хозяин. И мне стало так страшно, что разум мой разрушил оковы сна, и я очнулся. Пять минут мне требовалось, чтобы прийти в себя. Утром мама со мной не разговаривает. Она не ставит мне тарелку с завтраком, поэтому я просто сижу какое-то время за столом и смотрю, как ест мама и дедушка. Потом встаю и собираюсь на занятия. Когда уже собираюсь выйти, дед задерживает меня и вручает контейнер с едой. Я благодарю его и ухожу. Мне страшно ходить по школе – я осторожно передвигаюсь по коридору, бреду вдоль стен, избегаю скоплений людей. При этом не выпускаю из рук распятие и стопку книг, в которой ближе всех ко мне – библия. Над моим бормотанием смеются одноклассники, но я не могу прекратить – ровный, знакомый речитатив молитвы успокаивает мою тревогу. Я чувствую петлю вокруг сердца: внутри меня эхо шёпота, в котором я хочу разобрать призыв посмотреть на тебя – это безумие и бред, эти мысли не принадлежат мне, но почему я не избавляюсь от них? Я хожу по школе, как по твоим владениям – я больше не вижу в этом величественном здании, в нутро которого я был принят, храм науки, чертог знаний. Всё здесь – твои следы. Шелушащаяся штукатуркой стенка – место, где задержался твой взгляд, когда ты скучал на лекции. Трещины в плитке – узоры, оставшиеся от твоих танцев. Каждый студент, учитель, уборщица – твоя свита и прислуга. Стал ли я твоим придворным шутом, звенящим колокольчиками розариев? Самому смешно и тошно. Сегодня со мной случается нечто непредвиденное. Мария, Лазарь и Магдалина говорят, что в пятницу будет сентябрьский бал, а после – вечеринка у Исаака, выпустившегося в прошлом году. – Вечеринка? – переспрашиваю я. Магдалина, никогда не упускающая возможности взлохматить лишний раз мне волосы, начинает перебирать пальцами мои локоны и почему-то смеётся. – Только сначала бал, – говорит Магдалина. – Такие устраивают в начале, середине и конце года. Обычно все немного потанцуют, а потом расходятся по домам веселиться. Я учился в религиозной школе. У нас никогда не было танцев. Я говорю, опуская глаза: – О… это… интересно. – Обязательно приди. Ты придёшь? – спрашивает Магдалина, продолжая рвать мои волосы перламутровыми ногтями. – Да… я не знаю. Наверное. – Обязательно приди. Хотя бы на бал. Пообещай, что придёшь? Я стушевался, начал что-то мямлить. Мне стало некомфортно от такого внимания: друзья, громкие и быстрые, окружили меня и не отводили взгляды. Требовали ответа, требовали согласия. – Я ещё не знаю. Как получится. – Тогда пообещай, что хотя бы постараешься. – Я постараюсь, – честно говорю я, приулыбнувшись, чтобы абсорбировать напор девушки. Я посмотрел на Марию, ища поддержки. Она не улыбнулась мне. Лазарь смотрел на то на меня, то на Марию. Идя домой, я думал о том, что значит для меня это приглашение. Во-первых, мне всё-таки очень приятно, что со мной разговаривают, общаются и зовут куда-то. Лазарь периодически говорит, что нужно, «чтобы я раскрылся». Во-вторых, я очень волнуюсь, потому что мне действительно хочется пойти танцевать в эту пятницу. Мне всё равно, что я не умею танцевать, всё равно, что, вероятней, просижу в углу, весь красный от смущения, смотря, как другие веселятся (и этого мне будет достаточно), всё равно, что с роду не был на таких вечерах. Я просто хочу хоть сейчас сходить впервые, хоть сейчас побыть обычным молодым юношей. Хочу быть старшеклассником, у которого есть приятели и друзья. Я устал, мне больше не хочется считать любую молодёжную вечеринку гнездом разврата и порока, любой танец – мракобесием, любую обнимающуюся на людях пару – содомитами и развратниками. Я не хочу больше об этом слушать. Я не верю в это. Я знаю, что я хочу – я хочу придти в пятницу на это бал и потанцевать вместе со всеми. Попить лимонад, познакомиться с другими ребятами. И единственное, что останавливает меня от исполнения желания – мама. Я так воодушевился, что тут же начать планировать, как попросить её о таком – как преподнести информацию о самой вечеринке, как тонко намекнуть о своём желании пойти, как попросить её разрешения. Моё сознание, ополчившись вдруг, стало со зноем и гарью говорить, что никто не отпустит меня туда. Разрешение на такое мне придётся вымаливать на коленях, захлёбываясь густыми слезами, выламывая кверху руки. Я вознесу на алтарь жестокой богини собственное унижение и ничтожество, ибо лишь жертвоприношение плоти и солей умилостивит её неистовую непреклонность. Дома весь трепещу и изнемогаю от волнения. Первым мне встречается дедушка. Сказать ли ему? Имеет ли смысл? – Дедушка, знаешь… в пятницу в школе бал. Вечером. Я бы хотел сходить на него… В его глазах блеснула искра – крохотная вспышка понимания, будто он знал, что означает это мероприятие. Он мне не отвечает – оно понятно, его одобрение безусловно, но никому не интересно, – лишь кивает. Я жду ужина, чтобы сказать о своих намерениях там. Мама сегодня не в духе, беспрестанно ворчит о чём-то непонятном. Я не решаюсь завести разговор. Боюсь, что не только не получу согласие, но и попаду под горячую руку. Она и без того не до конца отошла после вчерашнего. Отходчивость никогда не была её чертой. Перед сном вылизываю мысль о том, как же хочу пойти. Как же хочу улыбнуться после заката, вознести руки под музыку, лишённой любви к Христу. Не могу понять, почему вдруг это стало так важно для меня. Разве не о таких искушениях говорил всегда пастор? Разве не так происходит совращение с истинного пути – ласковая песнь, нежный зов, не обещающий ничего запретного и греховного, уводящий в пучину, как светлячок, как королева Маб. Я испытываю сомнения, и боюсь этого. Эта тревога – волнение морских волн, дыхание чудовищ водных тёмных пучин, – дело твоих рук. Я возлагаю на тебя вину-венец, клеймлю тебя буревестником и штормотворцем, чтобы спокойнее спать. Чтобы не думать, как мало во мне сейчас веры – она так же приглушена и шепелява, как мои же шаги, когда я иду в церковь. Я боюсь, и это даёт мне понять, что ещё не всё потеряно – страх всегда был братом-близнецом веры, они всегда были связаны крепким рукопожатием. И если во мне ещё есть страх – значит, есть и стыд и память о постулатах моей веры. И я их не нарушу, потому что меня удерживает самый надёжный тюремщик – ужас. Я засыпаю, чтобы увидеть тот же сон, где я бегаю крысой по высокому тёмному особняку чудовищ, кажущимся мне таким знакомым, украдкой наблюдая за хозяевами, бессмысленно бредущими по своим владениям. Я помню, как явственно мне снилось это чувство страха и напряжения, когда прячешься от злых монстров. Оно растеклось по моему сну, затопило те сцены, где воспоминания обратились кошмарами, мутировавшие и взбесившиеся, танцевали вокруг меня – в них ты знакомишься с моей матерью, и вы, скаля друг на друга чёрные дёсна, целуетесь, в них мы с тобой едим тело моего деда, в них ты заставляешь меня стрелять в каждого встречного в школе человека. У тебя лицо Морфея и голос Иосифа. Сны с тобой так глубоки и тягучи. Каждое утро я просыпаюсь с чувством лёгкости и сожаления, словно хочу обратно. Но серость потолка моей новой жизни помогает мне забыть эти желания. Следующим днём, по моему возвращению из школы, дедушка спрашивает меня, поговорил ли я с мамой. Я отрицательно мотаю головой. Выражение морщинистого лица дедушки мне непонятно, он напряжён и говорит тихо. – Вряд ли мама согласится, – вздыхает он. – Это же просто школьный бал… ничего такого там не будет.., – начинаю лепетать я, съёжившись. – Да, но маме это не понравится. Она не даст тебе гулять допоздна, тем более – на таких мероприятиях. Мне не нашлось, что ответить. Он был так прав: мне никто не позволит веселиться и иметь друзей. Я должен быть благодарен, что мне хотя бы позволяют каждый день выходить из дома и думать не о Всевышнем. – Что мне делать? – спрашиваю дедушку. – Знаешь… скажи, что задержишься из-за учёбы. Что просидишь в библиотеке, делая какой-нибудь реферат. А сам иди веселиться. Я буду тут её отвлекать, чтобы она не замечала, что слишком поздно. Но и ты не загуливайся. В девять часов возвращайся. – Думаешь, поверит? – Кто знает, – пожимает плечами дед и улыбается. Его улыбка меня мало обнадёживает. – Но сходить туда ты должен. Хотя бы раз стоит попробовать. Я не понимаю, почему он так поддерживает меня. Дедушка, кажется, понимает, что я чувствую – он ведь жил не той жизнью, что я, что мама с папой. Я, наверное, единственный, кто считал его семьёй – мама его не любила, а папа был слишком поглощён миссионерством и проповеданием, чтобы держать постоянную связь со своим отцом. Поэтому дедушка иногда приезжал на праздники, очень редко. Мама всегда очень нервничала и злилась, когда он приезжал. А мне было с ним хорошо. Я помню детство – он был странным чудаком для меня, говорящего такие диковинные странные вещи, кажущиеся волшебством вне христианства. Сказки, поверья, истории, которые он шептал мне на ухо – мама называла это ересью и россказнями сатанистов, но я не верил в это. Дед для меня был окном в иной мир, в который меня бы никто никогда не пустил. Поэтому дедушка всегда был так важен для меня. И теперь его помощь значит для меня непомерно много – говорил ли я ему когда-нибудь об этом? Знает ли он, как я рад, что мы переехали к нему? Мы киваем друг другу и расходимся. Я решаю сказать маме завтра – за день до вечеринки. Предвкушение, пропитанное страхом, лишает меня всяких чувств. Не мыслю ни о чём, кроме предстоящего разговора.