Агония. Vipera.

Следующим днём, распланировав каждую реплику по букве и интонации, заговариваю с мамой. Без долгих вступлений, спокойно, обыденно – не выказываю волнения, пробирающего меня в тот миг на сквозь, чтобы мать не почуяла неладное. Она недовольна, но категоричных запретов не оглашает. Ворчит и недовольствует, отчитывает меня, а я молча ликую – она ведь не запрещает мне, она позволяет мне идти! Я не хожу по дому, а летаю. На крыльях моих навяз дёготь стыда – я первый раз в жизни обманул маму. Первый раз вру ей. Я даже не мог помыслить раньше о таком. Я даже не сваливаю всю вину на дедушку, мол, это он меня подговорил. Нет, такой грех я хочу нести сам – это ужасно, но я горжусь. Мне смешно и весело валяться в грязи лжи, я подобен свинье – но мне тепло, эта чёрная вязкая субстанция омолаживает и очищает мою кожу, в ней я чувствую себя комфортно. И это, наверное, первый шаг перед спуском в пропасть – я иду добровольно, зная каждую ступень. И мне не страшно пасть. Я слукавил. Мне очень страшно перед балом. Я оделся как можно приличнее, повесил на шею чётки и пошёл в школу. Дедушка сопроводил меня внимательным взглядом и слегка улыбнулся. Я кивнул в ответ. Время до вечера тянулось бесконечно. Учебный день утратил для меня всякий смысл – он был нудной прелюдией, натягивающей мои нервы на кулак. Часы ожидания, невыносимая тоска послеобеденного времени, – долгожданный вечер. Я нашёл ребят. Вернее, они меня нашли – взяли под руки, и я моргнуть не успел, как был втянут разговор. Я, Магдалина, Лазарь со своим приятелем Моисеем (Мария, как мне сообщили, подойдёт чуть позже) – во мне заискрилась мысль, что это моя компания. Я её часть, меня в неё приняли. А за что? Чем я им приглянулся? Как странно было сознавать, что эти весёлые раскрепощённые ребята – мои друзья. Я был погружён в эти мысли, так что попытки разговорить меня не имели большого успеха. Я просто улыбался и слегка дрожал. Я с трепетом ожидал начала бала. В голове моей возникали разные мысли, предсказывающие предстоящее веселье – я ждал громкую бессмысленную музыку, навевающую мне тревогу и дискомфорт; полутьму и разноцветные огни, сбивающие с толку; едкий запах алкоголя, выдыхаемый каждым студентом и студенткой; табачный смог, потные тела и нарушение личного пространства. Я дал себе ментальную пощёчину, когда в голове проскользнули слова «разврат» и «греховность». Я не должен говорить, как мать. Я не должен бояться получать удовольствие от вечеринок и танцев. Я – часть школьной жизни, а не только церкви. Всё было лучше, чем я представлял. Музыку включили не очень громко, нежную, но динамичную. Танцующие школьники не были пьяны – каждый широко улыбался и смеялся. Девушки были в красивых платьях, юноши – в чистых аккуратных одеждах. Магдалина не отходила от меня, и я за это ей очень благодарен. Она много смеялась, и я заметил, какой у неё приятный птичий смех – щебет свиристели и золотой блеск колокольчиков. Девушка всё говорила, какой я зажатый и водила моими руками из стороны в стороны, как бы танцуя. Я позволял ей это делать, хоть было мне очень неловко. Я был красный, как помидор, и избегал с ней зрительного контакта. О времени я ничего не помнил – разве оно существовало? Было где-то там, в свету, где не слышно музыки. А я здесь, и мне так хорошо. Моисей и Лазарь принесли нам пластиковые стаканчики с напитками, и я первый раз попробовал пунш, – пролил на себя, поперхнувшись от неожиданного вкуса, и мои ребята расхохотались. Я тоже засмеялся, и в душе моей горел огонь. В какой-то момент Магдалина увидела вдали каких-то знакомых, заявила, что должна с ними о чём-то потрещать, извинилась и отошла, и я остался стоять у стены и смотреть на молодых людей, полных амбиций и желаний, живущих с ними так счастливо – их грёзы, страсти, заботы, – они так легки и эфемерны. Им не страшно танцевать и прикасаться друг к другу, в них нет стыда, но нет и блуда – танцующие пары не были невинны, но разве смотрели они друг на друга с похотью? Нет. Это было доброе и правильное вожделение, взаимная радость и эйфория. Я видел лишь влюблённость и огонь. И в этом не было ничего запретного. Я стоял столбом у стены с полупустым стаканчиком пунша в руке и смотрел по сторонам, когда ко мне подошла Мария. Она была низкой, но сегодня надела каблуки. У неё были длинные, светлые, вьющиеся волосы, собранные в красивую причёску и большие глаза цвета вольности и забот, обведённые чем-то блестящим. Она встала передо мной: – Почему скучаешь? Пойдём танцевать. Я стеснялся отказаться. Мне проще стоять у стенки, и, хотя я не могу требовать, чтобы Магдалина или ребята не веселились со всеми, а стояли со мной, мне так всё же лучше. Пожимаю плечами и сдавленно улыбаюсь. Мария, наверное, чувствует, что стоит чуть надавить – и я сдамся, не выдержав напора. Она подходит ближе, тянет меня за руку и называет по имени. От этого мне становится не по себе. – Я не консервативных взглядов и могу пригласить молодого человека на танец первой. А ты будь вежлив и не отказывай даме. Ну же, глупый, пойдём, – мурлычет она, увлекая меня в толпу людей. Мне тесно и тяжелей дышать. Я лепечу что-то, но меня не слышно. Я горю, и кожа моя плавится, и сердце колотится в рёбрах. Окидываю сумбурным взглядом водоворот школьников вокруг и всего на секунду замечаю знакомые очертания – слишком знакомые, чтобы не спровоцироваться сразу же. Чёрный клубень волос, впалые пятнистые щёки, кривые губы с блестящей стальной звёздочкой под ними и нефтяные скважины неодушевлённых глаз. Это ты. Ты, среди всех прочих, тень на стенах, сон среди музыки и лиловых лучей – и я не почуял тебя сразу, может, даже сейчас мне привиделось, но я готов поклясться, что там был ты. Чувства мои всколыхнулись гравюрами штормов и бурь, я резко остановился и стал всматриваться в то место, где заметил тебя. Мария говорит что-то, пытается сдвинуть меня с места, но я не поддаюсь. Ищу тебя взглядом, аккуратно продвигаюсь в твою сторону. И что на меня нашло? Почему посмотреть на тебя стало вдруг так важно? Почему увидеть тебя – мазохистские влечения, копошащиеся в моём мозгу, подобно скарабею, роющему пески гиз. Во рту у меня спёртое густое дыхание, глаза жжёт, они слезятся, но я не могу остановиться. Я должен схватить чёрный ветер за хвост, должен поймать немого мотылька, проникшего на праздник юности и осени. Наконец снова вижу тебя – ты отошёл в сторону, спрятался в углу, пристально оглядываешь каждого человека, качая лохматой головой в хаотичной последовательности. Музыка не попадает в такт твоим движениям. Я разглядываю тебя так внимательно, насколько мне хватает отчаянности. Мне нужно изучить твой образ до деталей, до тончайших черт. Ты ниже, чем многие здесь. На тебе дорогая куртка и джинсы оттёнков оникса и смолы. Лицо твоё будто бы измазано сажей – у носа, над глазами, на подбородке. Из-под рукава куртки показывается что-то белое. Твоё лицо написано умирающим художником, горестно поднимающим тяжёлую кисть. В твоём профиле гармония издевательства и эскизы сидов. В твоём анфасе – провокация и бешенство. По моим нервам течёт напряжение в тысячу вольт, когда я смотрю на тебя, и на языке моём зреет вкус крови – я хочу сплюнуть, но только если тебе в лицо. Хочу осквернить алтарь языческого духа. Хочу вызвать его гнев – и увидеть, насколько он человечен в своих яростях и злобах. – Куда смотришь? – спрашивает Мария, повиснув на моём плече, и снова называет моё имя. По мне пробегает дрожь. Я не отрываю от тебя взгляда – через мгновение ты дёргаешься и направляешься к выходу. Я понимаю, что не могу не пойти за тобой. – Мне нужно отлучиться, – говорю я Марии, смотря тебе в след. Мария прослеживает мог взгляд и замечает твою фигуру. Её лицо меняется, глаза наливаются осуждением. – Я не надолго, – твержу я и иду за тобой. Ухожу дальше от музыки и бала, стихающих за спиной, уверенно шагаю по коридорам, видя в последний момент, куда ты сворачиваешь. Мне даже не удаётся изучить твою походку – реющую или хромающую, может, ты всё время танцуешь или бредёшь, шаркая ногами? Ты вышел на улицу. Я помедлил лишь секунду перед дверьми и тоже шагнул следом. Снаружи было свежо и темно. Светила бы луна, если бы её не заволокло тучами. Я с шоком осознал, что не знаю, который час, и сильно испугался. Перед школой что-то происходило. Я видел заведённые машины и громко разговаривающих подростков. Они бурно что-то обсуждали, выкрикивая реплики из своих гудящих машин. Не успел я найти тебя взглядом, как ко мне подлетела Магдалина и повисла на плече. Она пропела моё имя и захлопала глазами, словно была удивлена моей материальности. От неё сильно пахло губной помадой и алкоголем. – Мы едем к Исааку домой, веснушка, ты едешь с нами? Я не сразу понял вопроса. Поведение Магдалины сбило меня с толку, я всё еще пребывал в напряжении и растерянности после погони за тобой, так что не мог ответить. Я водил глазами туда-сюда, но ничего не видел. Девушка приблизила своё лицо к моему. – Не тормози, едешь с нами? Я услышал голос Лазаря: – Давай с нами, святоша. Там будет весело. У него за домом бассейн есть. Оторвёмся. – Давай, сейчас все уедут. Скорей решайся. Я подумал, что пахну потом и сладким пуншем. Мой разум зарделся вопросом: сколько времени? – Который час? – спросил я, и Магдалина издала вой усталости. Затем я услышал голос – хриплый напев, сочащийся янтарём и гноем: – Скоро вы там? – Мы с Магдалиной обернулись. Ты стоял, сунув руки в карманы и смотрел на нас. На чёрную гриву вора ты натянул капюшон. Все мои внутренности сжались от перезвуков твоего голоса, что я без дыхания выдавил: – Хорошо. Магдалина взвизгнула, утащила меня в машину, посадила между собой и Лазарем, и мы поехали на вечеринку в дом Исаака. Я не понимал, что делаю – моё душевное зеркало покрылось зелёной ржавчиной, плесенью и инеем. Куда я еду? Который уже час? Не будет ли Мария искать меня? Удастся ли мне наладить с тобой контакт? Спроси меня: «Зачем тебе это?». И я не отвечу. Я просто хочу найти в себе хоть какое-то оправдание своим поступкам и желаниям – может, мне нужен кто-то, кто докажет мне, что есть люди грешнее и порочнее меня? Может, я хочу вцепиться в кого-то: обратить свой голос в воронье карканье и гиений рёв, чтобы вопить ему о вере и любви к Всевышнему, разрывать его мясо в припадках праведности, жаждя освятить скверное тело? Мои мысли пульсируют насилием. Они звучат твоим голосом, дышат табаком и угарным газом, вибрируют магнетизмом твоего пирсинга и дыханий. Мой страх – мой дьявол. Только он убедит меня, что любая правда – грех, а желание – предлог. И ничто не избавит от его терракотового прикосновения. Даже забвение.