Madness

Она думала про себя: «Вроде слизеринка, а такая дура». Думала, скалясь развязно, ощущая, как теплая мужская рука обвивает ее талию, а к горлу подступает тошнота. Мерлин, ее точно сейчас стошнит, но Дафна сидела, и ее спина была идеально прямой, настолько, насколько неидеальны были ее мысли, когда она беспечным взглядом окидывала толпу, ломаясь от ощущения неправильности всего: начиная от ее гребаных чувств и заканчивая этой рукой не того, кого она хотела бы видеть рядом с собой. «Дафна, черт возьми. Ну, зачем опять его ищешь?». Ее мысли били в колокола рассудительности, а сердце нещадно билось, когда она наконец увидела того, кого искала. И фейерверк эмоций захлестнул ее, фейерверк, который она по-настоящему даже не могла оценить. Потому что боялась, боялась признаться, что все этого из-за него — Герой Войны, первого человека страны, этого невзрачного, запутанного мальчишки, который… А ведь он уже не был тем нескладным пятикурсником, над которым она потешалась, сидя в компании Теодора Нотта. Он больше не был тупым неудачником, которого она освистывала вместе с Драко Малфоем. Он был элитой этого мира. Но главное… он был самым позорным и главным откровением ее сердца. Между Дафной Гринграсс и Гарри Поттером была пропасть, которую она чувствовала каждый раз, заглядывая на первые полосы газет. Любимец народа, победитель нации. Дафна ломалась надвое, видя репортажи с его роскошной свадьбы, которую он сыграл спустя три года после окончания войны; она видела счастливую улыбку Джинни Уизли, которая крепко держала свою удачу за локоть и сверкала ослепительной улыбкой. Она видела и ненавидела, видела и мечтала уничтожить, потому что боялась все еще признаться себе, что однажды, во время седьмого курса, когда к ее горлу приставили палочку и должны были обездвижить, чтобы… чтобы? Чтобы, наверное, сделать многое из того, чего никому не стоит испытывать, он спас ее, не задумываясь о том, что перед ним стоит чистокровная слизеринка, та самая, которая развязно свистела ему вслед, которая насмехалась над его проигрышем, которая… всегда обращала на него внимание, потому что он был Гарри Поттером, мальчиком, который выжил. Она боялась вспомнить, что это был он — тот человек, который на их общем восьмом курсе затыкал рты гриффиндорцам, что бросали ей в спину поток нескончаемой, несправедливой ругани, обвиняя ее просто в том, что он слизеринка из чистокровной семьи. Она боялась, боялась, боялась… а между тем все еще приходила на званные вечера, на те единственные мероприятия, куда ее иногда приглашали, ведь Дафна все еще была Гринграсс, и эта фамилия все еще владела акциями, землями, активами. И она приходила, садилась куда-нибудь в укромный уголок, чтобы потом ощущать чужую руку на своей талии. Руку очередного спутника, такого же идеально выверенного слизеринца с ослепительной родословной. Руку человека, который, возможно, станет ее мужем, ее семьей, но никогда — любовью, захватившей ее сердце. Потому что сердце ее навеки было отдано тому, кого она искала жадно, вглядываясь в лица присутствующих. Тому, кто уже любил и был любим; того, кто был справедлив ко всем, а оттого и оставил в ее душе такой неизгладимый след. Между Гарри Поттером, победителем войны, сыном грязнокровки, гриффиндорцем, и Дафной Гринграсс, «бывшей», слизеринкой и чистокровной ведьмой, была неумолимая, толстая, жирно проведенная черта. И хоть порой она чувствовала, как он тоже смотрит на нее; и хоть порой она ловила его спокойный взор на своем лице, она никогда ни на что не надеялась, лишь думая про себя: «Дафна, ты слизеринка. Но, Мерлин, какая же дура!». И сердце ее наполнялось тоской.