Глава 23
17 апреля 2017 г., 14:33
1901.
Это был год, когда Дакота Гринсвуд впервые постучала в массивную черную дверь, отделявшую привычную жизнь жителей дома от ее сдержанной улыбки уверенного в себе человека. Эту улыбку с щемящим и наглым удовлетворением Дэон еще припомнит, надевая на шею прочную и искусную петлю, потому что этот тип улыбки как бы говорил: «Я буду улыбаться, даже когда весь мир полетит к черту».
До этого самого года жизнь Дэона Довентри ни к чему не обязывала, но его взгляд всегда был с привкусом грусти, с самого его детства, когда ему стукнуло 6 или 7 лет, и он способен был понимать намного больше, чем думали его родители. Еле уловимая грусть от недостающей любви отца, которую Деон отрицал по сей день, всегда сквозила в его глазах, когда он работал, подолгу сидя в кабинете, в своем собственном, который он устроил в швейной мастерской матери, вынеся оттуда весь ненужный хлам на чердак, и не исчезала, кажется, никогда, приправленная смиренностью.
«Для такого занятого человека, как мой отец, и тем более для такого талантливого, было бы просто непростительно тратить столько времени на детей. Я не требовал много заботы и был самостоятельным»
«Как скажешь»
Лоренс в такие моменты смотрел на брата взглядом, который будто говорил ему: «Я не понимаю, зачем ты сейчас это сказал, но если хочешь поговорить об этом…».
Дэон не хотел, и он показывал это Лоренсу своим заинтересованным в чем-то другом взглядом, а еще качая головой нетерпеливо, будто бы у него совсем не было времени. Он не хотел говорить об этом с человеком, который украл всю любовь отца себе. Дэон ничего не понимал раньше, но теперь воспринимал такой недостаток внимания со стороны отца как своеобразный комплимент, как намек на то, что он совсем отличался от своего брата, за ним не нужен был глаз да глаз, он был умным, расчетливым и самостоятельным с самого детства, он мог сам за себя отвечать, и его отец это прекрасно понимал. Память Дэона отражалась только в его меланхоличном взгляде, который абсолютно не соответствовал его характеру, а сам он в хладном равнодушии всегда проходил мимо комода в гостиной, и ни один мускул на его лице ни разу не дрогнул, а сердце ни разу не пропустило больной удар.
Особое отношение отца к сыновьям проявлялось даже после его смерти полтора года назад от сердечного приступа.Фридрих Довентри разделил все свои огромные сбережения между двумя своими сыновьями, завещал должность советника главы города (главой до 1889 года являлся сам Фридрих) своему старшему сыну Дэону, а еще ему в распоряжение отходил шикарный дом, который Фридрих построил на самом высоком из Тисовых холмов, по истине самое искусное творение Довентри за всю его жизнь. Однако в завещании находилась приписка с условием, согласно которому Дэон имеет право жить в доме и распоряжаться им только в том случае, если Лоренс будет жить в этом же доме и никогда не попадет ни в одну из больниц на постоянной основе. Это был последний больной тычок в Дэона со стороны отца, который тот вынес со всем своим спокойствием и честью, прикусив до бледноты нижнюю губу и немного сузив свои глаза. Будто бы отец таким образом намекал ему, что не до конца ему доверял и думал, что с его смертью он Лоренса обязательно куда-нибудь упрячет. Несмотря на дерзость младшего брата отобрать у Дэона любовь родителей тем, что он посмел родиться с больными ногами и не очень здоровым рассудком, несмотря на годы неприятно щемящего чувства в груди, которое имело свойство постепенно пропадать из его памяти, Дэон никуда брата не сдал, а стал жить с ним в особняке отца, где прошло все его детство.
В свои 24 года Дэон Довентри имел все, чего только могли желать люди, живущие в это маленьком, но процветающем городе Рэдхилл. Его отец был настоящим примером для подражания, который всегда четко знал, чего он хочет от жизни и как этого достичь. Он буквально из ничего смог построить прелестный город, быстро заполнившийся жителями и заводами, поднявшими его экономику и приносящими семье Довентри немалый доход. Он назвал этот город Рэдхилл, потому что Тисовы холмы, у которых он был построен, находились на западе города, и когда солнце вечером садилось, последние его красные лучи падали именно на холмы, подсвечивая их темно-бордовым светом. И все-таки Дэон считал, что венцом работы его отца был даже не Рэдхилл, а дом, стоящий на самом первом холме, огражденным величественным забором от всего города, такой непохожий на другие дома, что создавалось четкое впечатление того, что Фридрих Довентри не любил мешать себя со всеми остальными «простыми» людьми и всегда привык показывать наглядно свой статус. Этот дом наконец-то перешел к двум его сыновьям, и Дэон был нескончаемо рад такому приобретению, потому что всегда мечал стать его законным хозяином. Ему от отца передалось желание выделяться и не мешаться с народом: он редко выходил в город, работая только на дому, он не имел друзей, привыкший полагаться только на самого себя, он продолжил дело их семьи в своем ключе- проектировал здания для богатых людей в округе.
Жители Рэдхилла с потаенным восхищением смотрели на этот, на самом деле, мрачный дом, построенный в лучших традициях готического стиля из черного камня и черного дерева. Фридрих Довентри называл его своим лучшим творением и больше не проектировал ничего, отдаленно похожее на это поместье. Дэон часто обводил глазами большой холл, свет в который попадал сквозь большие окна и раздвинутые на них дорогие занавески с прекрасной вышивкой. Он часто осматривал картины, висящие здесь и в коридорах между дверями в многочисленные и такие разные комнаты. Лестница, ведущая на второй этаж, всегда была освещена большой и дорогой люстрой, которая от света начинала переливаться и отбрасывать блики в темные уголки холла. Всегда прибранная и просторная столовая с любимым миссис Довентри подсвечником на столе, в ней всегда горел тусклый свет от торшеров. В хозяйской спальне, которая была второй самой большой комнатой после гостиной, преобладал синий цвет. Такое впечатление складывалось от длинных штор цвета индиго, которые были такими плотными, что спать можно было в любое время суток, дневной свет практически не проникал в эту комнату. Бежевое покрывало с вышитыми на нем красными розами, а также точно такие же подушки Дэон не трогал с того самого дня, как отец, заправив кровать, отправился к себе в кабинет в другой части дома и так оттуда сам уже не вышел, а кровать ночью так его и не дождалась. Комната Лоренса с самого его детства находилась рядом с хозяйской спальней, и ее легко было отличить от всех остальных комнат в этом доме. Пол в его комнате никогда не был покрыт ковром, чтобы он мог спокойно передвигаться по ней на своей коляске, а у кровати стояла подставка из трех ступеней, чтобы ему было удобней каждый раз забираться на кровать — его ноги передвигались совсем плохо. Еще в его комнате было полно картин с изображением океана: они его успокаивали, если ему снова становилось «не по себе». Комната Дэона была братом-близнецом комнаты Лоренса, разве что пол всегда был покрыт его любимым и дорогим бежевым ковром, а стены выкрашены в теплый красный свет. Большая гостиная была любимым местом Дэона в этом доме. Овалообразная, просторная, вмещающая в себя всю старинную мебель и самые дорогие картины, здесь Фридрих Довентри часто проводил свои самые успешные сделки, пока его жена подавала чай в новеньком сервизе «Мадонна». Дэон любил неторопливыми шагами обходить весь дом, иногда посматривая в окна на город, который находился внизу «как на ладони», а жители Рэдхилла даже не знали, что за ними постоянно кто-то наблюдает. Он чувствовал неимоверное удовольствие от того, что этот дом теперь был его, и все было бы совершенно идеально, если бы…
«Когда ты так улыбаешься, я чувствую себя не единственным сумасшедшим в этом доме»
«Заткнись и не мешай мне»
Дэон был вынужден видеть его каждый день, и, несмотря на то, что он давно привык к своему проблемному брату, иногда его поведение выводило его из равновесия на весь день. По правде говоря, в поместье семьи Довентри никогда не было слишком тихо, потому что братья часто ссорились, а ссоры всегда начинались с очередного психоза Лоренса. Дэону было 14 лет, когда его восьмилетнему брату поставили диагноз «вялотекущая шизофрения», которая в момент обострения казалась Дэону вовсе не вялотекущей. Она развилась на фоне его заболевания и постоянных депрессий от собственной неполноценности, и с годами ему становилось только хуже, пускай зачастую нельзя было даже сказать, что Лоренс был чем-то болен. У него случались срывы, в которые он вел себя совершенно неадекватно, способный навредить и себе и всем окружающим его людям. Он то становился агрессивным, то, напротив, слишком апатичным и депрессивным, и тогда истерик было не избежать. Он часто нес какую-то бессвязную чушь, брыкался и не давал брату запереть себя в комнате, и как бы ни смешно было Дэону с ним драться, иногда избегать этого не удавалось, потому что Лоренс начинал кричать и размахивать руками так, что старшему брату часто прилетало. Его нужно было содержать в специализированном заведении, вот только чета Довентри от этого благополучно отказалась, безмерно любя своего сына и считая, что все удобства должны были быть оказаны ему дома, ведь он был одним из самых богатых людей в графстве и не должен был лежать в психбольнице. Поэтому Лоренс принимал таблетки, а Дэон вынужден был с ним мириться, не особо с ним ладя, но давно привыкнув к такому брату.
Жизнь братьев Довентри была не известна городу, созданному их отцом, и поэтому о них могли ходить только слухи от тех, кто раньше работал в их доме прислугой или от почтальона, который каждое утро встречался с мистером Довентри-младшим лично.
В 1901 году, спустя 15 месяцев со дня смерти Фридриха Довентри, жизнь братьев грозила больше не стать прежней. Это был год, когда Дакота Гринсвуд впервые постучала в массивную черную дверь, отделявшую привычную жизнь жителей дома от ее сдержанной улыбки уверенного в себе человека. Именно эту улыбку сначала увидел Дэон, после долгого молчания открыв дверь и подумав, что она, должно быть, очень неприятный человек. В дверь поместья Довентри никто, кроме почтальона, вот так вот не стучал с тех пор, как умер их с Лоренсом отец, поэтому Дэон даже подумал, что ему показалось, но короткий стук настойчиво повторился, и он заранее невзлюбил того, кто посмел так бесцеремонно явиться посреди дня на Тисовы холмы. Дакоту встретил довольно тяжелый взгляд проницательных зеленых глаз, которым Дэон успел обзавестись за эти долгие месяцы морального одиночества. Он нарочито открыл дверь совсем немного, как будто давая понять незнакомке, что совсем ее не ждал и понятия не имеет, кто она такая, и, соответственно, в дом она просто так не войдет.
-Наконец-то я с Вами встретилась, мистер Довентри, — ее голос тоже не внушал Дэону особого доверия, он вообще перестал доверять людям, слишком от них отделившись в последнее время. Он продолжил смотреть на незнакомку его возраста, которая бы даже показалась ему красивой, если бы не стойкое ощущение того, что она не просто так сюда пришла. Девушка, до этого держащая деловой кэйс двумя руками, взяла его в одну руку, а вторую подняла, тронув светлые локоны, лежащие на ее плече, — Дэон, верно?
-Ударение на второй слог, — ровным и совершенно бесстрастным голосом поправил он ее, не отрываясь от ее серых глаз, которые улыбались так же неприятно, как и ее пухлые губы, — Дэон. Зачем вы здесь?
-Я приехала, чтобы встретиться с Вами, — так же спокойно, как и Дэон, отвечала ему белокурая сатана, намеревавшаяся разрушить всю его жизнь.
-Зачем? — повторил свой вопрос Дэон, выразительно выгнув темную бровь.
-То, что я Вам скажу, может показаться удивительным, если Вы, конечно же, еще не знаете, — тут она сделала жест, который окончательно уверил Дэона в том, что, нет, он не знает, что она хотела сказать ему в следующую минуту, потому что именно так поправляют волосы люди, которые наперед все знают.- Но пора расставить все точки над «i». Меня зовут Дакота Гринсвуд, и я ваша сестра.
-Ха! — смешок, который вырвался у Дэона с неким презрением, грозил перерасти в настоящую издевку, и Дакота, предвидевшая это, только шире улыбнулась, но почему-то эта улыбка казалась намного сдержанней предыдущей.
-Вы мне не верите.
-Как я могу поверить в подобный бред? — Дэон на мгновение начал относиться к Дакоте спокойно, видя в ней сумасшедшую, которая предпринимала жалкие попытки обвести его вокруг пальца.
-У меня есть доказательства, — настаивала на своем Дакота, снова поправляя свои волосы, которые то и дело поднимал в воздух ветер. Взгляд Дэона из спокойного снова стал каким-то пытливым и не доверяющим, и девушка сдержанно вздохнула, взяв свой кейс двумя руками, — Вы не пригласите меня войти?
Дэон сначала промолчал, покусывая нижнюю губу, колеблясь, а затем кинул взгляд за дверь, которую держал одной рукой, будто проверяя там наличие чего-то Дакоте не известного, и все-таки открыл дверь шире, посмотрев на девушку как-то свысока.
-Только потому что мне холодно, -не слишком громко пояснил он, намекая на то, как легко он был одет для зимнего холода, который забирался в дом из-за открытой двери.
Дальше холла Дэон девушку не провел, закрыв за ними массивную дверь и прислонившись к ней спиной со скрещенными на груди руками. Он осмотрел ее всю, будто пытаясь найти какие-то ответы в ее внешности и одежде. Нет, она не была из богатых, потому что пальто, которое она надела поверх строгого платья, было каким-то старомодным и бледного серого цвета, что давало понять, будто раньше оно явно было ярче. Внешность у незнакомки была, конечно, красивая, это в основном из-за ее больших платиновых глаз и этих пушистых кудрей, еле-еле касающихся ее плеч. Она была очень бледной, наверное, такой же бледной, каким становился Дэон, когда он проходил мимо того комода в гостиной, бросая на него взгляд и не понимая, почему же так ноет сердце.
-Не думайте, что сможете меня убедить, — поспешил сказать Дэон, чтобы девушка зря не теряла свое драгоценное время, ведь он сразу уловил в ее речи то, что она сюда именно «приехала».- Я понимаю, что в каком-то роде я — мишень.
-Мишень?
-Конечно. Как если бы на меня повесили красную ткань и выпустили к быкам.
-Вас много раз пытались обмануть?
-Я уже даже сбился со счета.
-Что ж…могу сказать, что, к сожалению, я Вас обманывать не собираюсь.
-К сожалению? — повторил Дэон, выразительно выгнув бровь и наблюдая за Дакотой, которая медленно прошлась по холлу, стуча небольшими каблуками своих сапожек и осматривая картины, уделив особое внимание той, на которой был изображен водопад. Эта картина, датируемая 1798 годом была передана художником Карлом Льюисом Джозефу Довентри, покойному дедушке Дэона и Лоренса, на его 20 день рождения.
-Возможно, то, что я собираюсь сказать, Вам совсем не понравится, но я должна.
И она снова сделала тот самый жест рукой, еле-еле притронувшись ею к своим волосам, отчего Дэон сразу понял, что она совершенно точно знала, что-то, что она собиралась сказать, ему не понравится.
-Ошибаетесь, скорее мне будет все равно.
-Мою мать зовут Элеонор Гринсвуд, — будто пропустив мимо ушей слова Дэона, сказала Дакота, продолжая смотреть на картину, в которой она, такое ощущение, что находила какой-то особый для себя смысл.- А как звали Вашу мать, мистер Довентри?
-Я не думаю, что это будет иметь для Вас какое-то значение, — прохладно отказался от поддержания этого странного диалога Дэон, — моя мать умерла много лет назад, и я более, чем уверен, ее звали вовсе не Элеонор.
-Я не намекала Вам на то, что у нас может быть одна мать, нет, конечно же, нет, — обернувшись на Дэона, с улыбкой проговорила Дакота.- Моя мать училась в Лондонском королевском колледже в 50х годах, она переехала в Англию из Бельгии как раз из-за учебы в этом колледже, где она и познакомилась с Фридрихом Довентри.
Дэон сдержался, чтобы снова не издать то ли насмешливый, то ли, напротив, раздраженный смешок, и только перевел на Дакоту внимательный взгляд, не желая перебивать ее. Интересно, какой бред она еще придумает?
-Он не рассказывал Вам о том, что она была его первой любовью?
-Нет, подобного он мне никогда не говорил.
-А Вы, вообще, были близки?
-Не понимаю, какое это может иметь отношение к Вашему рассказу, Дакота.
Дакота Гринсвуд снова обернулась на Дэона, многозначительно заглянув ему в глаза. Она ими ему будто что-то сказала, он не разобрал, что именно, но это явно было что-то не менее раздражающее и гнусное, как и то, что она только собиралась ему рассказать. Красивый дьявол, каким являлась Дакота Гринсвуд, пришла не свести свои пути с братьями, по большей части с Дэоном, который продолжал смотреть ей в глаза, словно ожидал, будто она в любой момент может достать из пальто пистолет и направить на него, не спуская с губ эту улыбку.
-Моя мать приезжала в Рэдхилл в общей сложности три раза. Первый раз, чтобы увидеть свою первую любовь, человека, с которым они поклялись друг другу никогда в жизни не забывать их сильной любви.
-Город был на стадии планирования?
-Нет, он активно строился в те годы.
-Значит, я уже был рожден к тому моменту, — хмыкнул Дэон, все больше убеждаясь, что его пытались обмануть.
-Именно. Я младше Вас ровно на год, Дэон, — Дакота улыбнулась, продолжая сжимать в руках свой кейс, и на конец отошла от картины водопада 1798 года, которая висела в этом холле со времен основания дома.
-Откуда Вы знаете, сколько мне лет?
-Было бы глупо с моей стороны пытаться увидеться с Вами, ничегошеньки о Вас не зная, — пожала плечами девушка, — в этом городе Довентри- первые люди, о них не могут не знать.
-Так Вы хотите сказать, что мой отец изменял моей матери? — будто поторопил Дэон Дакоту, даже демонстративно взглянув на часы на своем запястье.
-После того, как моя мать забеременела, ничего не было. Я бы на Вашем месте не винила Фридриха в этом. Моя мать не раз говорила мне, что это была вспышка, искра, пробежавшая между ними в тот вечер, ведь они не виделись столько лет.- Дэон усмехнулся такой нахальности Дакоты советовать ему, что ему делать, а чего ему не делать. Неужели она совсем не осознавала разницу в их статусах? Неужели даже не улавливала ее? Думала, что, услышав все это, Дэон заключит ее в объятия и сразу признает как сестру родную? Это все казалось ему немыслимым абсурдом, — Правда, этой искры не хватило, чтобы принять ответственность за меня как за своего ребенка, поэтому он просто всучил моей матери деньги, когда я только-только родилась, и попросил не портить его репутацию, он же все-таки был человеком публичным.
-Мой отец был способен на измены, в это я верю, — признал Дэон, так и не разрушив своей строгой позы, которая ничуть не напрягала девушку, продолжавшую рассматривать просторный холл, — но это не первый раз, когда кто-то, вроде Вас, пытается обвинить его в сокрытии ребенка от любовницы, надеясь непонятно, на что.
-Я удивлена, что он скрывал мое существование до самого конца, — призналась Дакота Гринсвуд, снова поправив свои волосы, отчего у Дэона пробежали мурашки по коже, -моя мать никогда не скрывалась от него, даже получив все те деньги, которые он ей настоятельно всучивал. У него всегда был ее адрес, она никогда не переезжала, продолжая жить в пригороде Лондона после учебы. Там, где раньше они жили вместе, — произнесла она с таким тоном, будто хотела чем-то задеть Дэона, ткнуть ему в то, что ее мать занимала особу роль в жизни Фридриха Довентри, только вот Дэон не понимал, в какой части ее рассказа появляется он сам, — видимо, болезнь расставила все на свои места и заставила его сожалеть о некоторых своих поступках. Потому что однажды он написал письмо моей матери с просьбой приехать вместе со мной в Рэдхилл, и когда они встретились, он признал меня, как свою дочь.
Дэон молчал, видя, как Дакота открыла кейс и запустила туда свою руку, и ждал так, как люди обычно ждут чего-то плохого. Не веря, но стиснув зубы и чувствуя, как его дыхание с каждым вдохом становилось тяжелее. Дакота вынула из кейса какие-то бумаги, с деловитым видом просмотрела их, а затем, подойдя к Дэону, протянула их ему с уверенным видом, который уже начал его раздражать.
-Здесь мое свидетельство о рождении, в котором Фридрих Довентри признается моим отцом. А это мой паспорт, чтобы Вы убедились, что я действительно Дакота Гринсвуд.
Дэон взял в руки документы с легкой тенью надежды найти в них какую-то ошибку или явный признак того, что оба документа были полнейшей подделкой. Он очень внимательно и долго изучал свидетельство о рождении, и в конце концов во рту у него пересохло, он почувствовал такую растерянность, какую не чувствовал уже давно. В документе говорилось, что эта девушка, Дакота Элеонор Гринсвуд II рожденная 15 февраля 1878 года являлась дочерью Элеонор Памелы Гринсвуд и Фридриха Джозефа Довентри. На документе стояли соответствующие печати и подписи, а паспорт действительно был подлинным, Дэон лихорадочно сверял все до последней буквы, все еще надеясь уличить ее во лжи. Однако, спустя минуту иди две, он, побледнев от какой-то тупой злости, поднял на улыбающегося дьявола глаза.
-Зачем ты здесь?
-Я пришла получить то, что по праву является моим, — заявила она уже совсем другим, более серьезным и строгим голосом. Дэон только вопросительно выгнул бровь, а Дакота снова улыбнулась, — дом. Он и мой тоже, я имею права на его часть.
-Ха! Вот, значит, как? — Дэон Довентри аккуратно сложил документы вдвое, раздраженно посмеиваясь, оскорбленный такой очевидной наглостью какой-то незнакомой ему девчонки.- Мне не показалось? Ты сказала, что претендуешь на этот дом?
-Верно. В нашу последнюю встречу отец сказал, что напишет на меня дарственную, поэтому я удивлена, что ты, Дэон, ничего не знал обо мне, — она врала, снова поправляя свои белокурые волосы, за которые Дэону захотелось ее схватить и выпроводить эту мошенницу из е.г.о. дома.- Ко мне в руки дарственная попасть не успела, он умер, так и не передав ее мне. Но она в этом доме, полагаю, в его кабинете, и…
-Не держи меня за идиота, — прервал ее Дэон, повысив голос и всучив Дакоте ее документы резким движением, — в завещании не было никакой ссылки на дарственные. Все получили то, что он завещал конкретно каждому.
-Завещание было написано до того, как он решил признать меня своей дочерью, — так же строго ответила Дакота, терпеливо убрав документы в кейс и одернув ворот своего пальто, — гораздо важнее то, что есть документ, по которому я имею разделенные с тобой права на этот дом, и я не собираюсь так просто обходить этот факт стороной. Мне понравился этот дом, и я хочу его себе. И, прошу заметить, это не пустые слова, они подтверждены юридически, а, значит, спорить со мной нет никакого смысла.
Дэон громко хмыкнул, снова прислонившись спиной к массивной темной двери и засунув руки в карманы брюк. Внутри у него все тряслось от злости из-за того, что посмела потребовать себе эта незнакомая ему до сегодняшнего дня девушка, которую его отец скрывал от семьи все эти долгие годы. Он смотрел ей прямо в глаза, будто решая, что ему с ней делать, а затем выразительно вздохнул, посмотрев на нее сверху-вниз.
-Сколько?
-Что?
-Сколько денег ты хочешь за то, чтобы ты испарилась отсюда и я больше никогда в своей жизни не имел «радости» тебя видеть?
-Как грубо, братец, — усмехнулась девушка, и Дэон усмехнулся вместе с ней.
-Я буквально ненавижу тебя сейчас, — с чувством выдал он, продолжая смотреть ей в глаза своим тяжелым взглядом.
-Я сама не горела желанием видеться с тобой и отношения налаживать не собираюсь. Я здесь по делу, и да, деньги твои мне не нужны, какой бы большой ни была сумма. Мне нужен дом, понятно? На меньшее я не соглашусь. Я имею право.
-Безмозглая мошенница, — процедил сквозь зубы Дэон, прожигая Дакоту взглядом рассерженных зеленых глаз, -этот дом принадлежит мне и моему брату. А я его полноправный хозяин, имеющий на этот дом все права, которые мне передал мой отец, потому что я его старший сын, чистокровный Довентри, рожденный в его браке с дочерью графа. Оба моих родителя были представителями благородных родов самых чистых кровей, и этот дом был их гордостью, венцом жизни моего отца, в котором находятся все наши семейные реликвии, к которым ты не имеешь никакого отношения. И ты смеешь так просто заявляться сюда и требовать этот дом себе, объявляя себя его хозяйкой? Ты думала я собираюсь пойти тебе навстречу?
-Я не думаю, что у тебя есть выбор, Дэон, — буквально оборвала его Дакота, покача головой. Она сохраняла поразительное спокойствие, уверенная в своем успехе, и эта уверенность оскорбляла Дэона, — даже ты не сможешь пойти против закона. Я предоставила тебе доказательства того, что я дочь Фридриха Довентри, а из благородного ли я рода по материнской линии совершенно не играет в этой истории никакой роли. Ты не сможешь противостоять мне на словах, а я выиграю суд, потому что они найдут дарственную…
-Ее не существует, — сквозь зубы прошипел Дэон, сжав руки в кулаки.
-Проводи меня в кабинет твоего отца, и я лично тебе ее покажу.
-Ты больше и шагу не сделаешь в этом доме, понятно? — заверил ее Дэон, но Дакота только отвела от него взгляд, снова посмотрев на полюбившуюся ей картину.
-Твое преданное нежелание делить этот дом со мной даже трогает…но я сказала уже, что не важно, как ты в этому относишься, я получу то, что по праву было моим.
-Никогда, — покачал головой Дэон, усмехнувшись, — слышишь? Ты никогда не приберешь к своим рукам мой дом. Если так хочешь поиграть со мной в суд, давай. Вряд ли у тебя найдутся деньги на хороших адвокатов, без которых ты это дело не выиграешь. Мне плевать, спал мой отец с твоей матерью или нет, мне плевать, чья ты там дочь и кем ты мне приходишься. Этот дом н.и.к.о.г.д.а.н.е.б.у.д.е.т.т.в.о.и.м.
Дакота в первую минуту ничего не ответила Дэону на его эмоциональную речь, будто и вовсе не услышала его угроз и категорических заявлений в ее адрес. Она некоторое время просто стояла напротив картины, не двигаясь и будто что-то тихо и не торопясь обдумывая, а затем, будто оживившись, приподняла плечи в легком вздохе и посмотрела наверх, в сторону лестницы очень заинтересованным взглядом.
-Малыш Лоренс, — вдруг произнесла Дакота снова тем самым голосом, с которым она поздоровалась с Дэоном, как только он открыл ей дверь. Дэон, растерявшись и ничего не поняв, повернул голову в сторону лестницы и увидел около двери в подвал Лоренса, который сидел в своей коляске и, не открываясь, смотрел на Дакоту не очень приветливым взглядом. И когда он успел появиться? — Совсем забыла спросить, как дела у Лоренса?
«Малыш Лоренс». Так всегда называла младшего сына их с Дэоном мать и только иногда отец.
-Какого черта? — не понял Дэон, громко хмыкнув, — Лоренс, оставь нас.
-Нет, пусть останется, он ведь так важен во всей этой истории, да-? — будто уточнив, произнесла Дакота, метнув быстрый взгляд на Дэона. Затем она медленными шагами направилась к сидящему в своей инвалидной коляске Лоренсу, который так и не издал ни звука. Она осмотрела его всего, задержав взгляд на его худых и таких слабых ногах, а затем и на его бледном лице, которое обрамляли длинные русые волосы, немного вьющиеся на концах. Он был похож на Дэона только глазами, такими же зелеными и такими же никому не доверяющими, но у Лоренса они еще и блестели.-Все-таки со временем ситуация не изменилась, и ногами ты свободно управлять не можешь, — даже с ноткой сожаления в голосе произнесла Дакота, но Дэону не понравилось в этой фразе в.с.е., потому что он будто почувствовал, что за этим ее обращенем к Лоренсу что-то скрывалось. И он был прав, — но проблемы с ногами — это ведь только полбеды, верно? — спросила она, обращаясь к Лоренсу, к которому она подошла так близко, что ему пришлось поднять голову, чтобы продолжать смотреть ей в глаза.
-Не понимаю, о чем ты, — ответил ей Дэон, положив руку на ручку двери, — а теперь проваливай отсюда, ты мне надоела.
-Мы тут все понимаем, что Лоренс должен находиться в совершенно другом месте, — после этой фразы сердце Дэона заметно пропустило удар, отчего его рука соскользнула с ручки двери и ударилась о его бедро.
-Что ты сказала?
-Глупо было идти с тобой на встречу, ничего не зная ни о тебе, ни о твоем маленьком братце, — Дэон не знал, почему она так говорила о Лоренсе, которому было уже 18 лет, но это было вовсе не важно сейчас, ведь она затронула очень важную тему, на которой с посторонними у Дэона стояло табу, — Лоренс должен сейчас быть в психбольнице, где ему самое место, но мы ведь оба знаем, почему он сейчас здесь, а не там, — Дакота повернулась и многозначительно посмотрела в глаза Дэону, пожав плечами, будто таким образом «извиняясь» за то, что знала подобное, — ты потеряешь этот дом, потому что он —условие, по которому ты так смело заявляешь мне, что ты здесь настоящий хозяин и ты здесь все решаешь.
-К чему ты клонишь? — строго спросил Дэон, поняв, что смысла отрицать ее слова просто не было.
-Для того, чтобы отправить в психбольницу пациента с очевидным диагнозом нужна подпись одного из родственников. А так как я по документам являюсь вашей кровной сестрой, я могу поставить эту подпись за тебя и избавить тебя от этого груза. Ну, и от дома заодно, — произнес этот дьявол с белыми кудрявыми волосами и платиновыми глазами, улыбнувшись Дэону так, что он, кажется, в жизни этой улыбки не забудет. Внутри у него будто загорелся огонь, который просто так было ничем не потушить, потому что он понял, наконец, какой опасной была эта девушка, которая нашла его слабое место, граничащее с правами на его дом. От одной мысли о том, что он может потерять особняк, ему в буквальном смысле становилось плохо, — я могу упрятать тебя в психушку, — внушительно сказала Дакота, повернувшись к Лоренсу и вызвав у него какой-то приступ паники на лице. Но он так и не сказал ей ни одного слова, просто бегая глазами по ее лицу и вцепившись пальцами в подлокотники кресла, — так что Дэону нужно хорошо подумать над тем, хочет ли он, чтобы я прибегала к таким мерам.
Дакота Гринсвуд выпрямилась, одернув свое пальто, и отошла от Лоренса, кинув на него последний проницательный взгляд. Она пересекла весь холл, стуча своими противными каблуками, от которых у Дэона подрагивало сердце и злостно дрожали руки, и сама открыла входную дверь, надев большой капюшон на свою голову, заметив, что на улице пошел снег.
-Я дам тебе время подумать, — заявила она Дэону, прежде чем выйти из этого мрачного, но прекрасного дома, который она так хотела прибрать к своим рукам.
Дэон громко захлопнул за ней дверь, поразившись такой нахальности с ее стороны. Он безмолвно стоял около входной двери, так и не отойдя от нее, и глядя прямо перед собой в каком-то подавляющем трансе. Он чувствовал себя раздавлено, как будто произошло что-то непоправимое.
«Нет. Нет-нет, как же… Этот дом теперь мой, в нем никогда не ступала нога такой грязной проходимки и мошенницы, как Дакота Гринсвуд. Я должен сделать все, чтобы так оно и было, я не должен позволить ей…»
-Эта женщина действительно наша сестра? — Дэон не заметил, когда к нему на коляске подъехал Лоренс, серьезно глядя на него снизу-вверх.
-Нет, эта стерва не имеет никакого отношения к нашему роду, — категорично заявил Дэон, посмотрев на брата, и Лоренс впервые за долгое время увидел на его лице что-то помимо тяжелого спокойствия. Это была злость — их обоих застали врасплох, и Лоренс слышал весь этот разговор между братом и некой Дакотой Гринсвуд, пытаясь унять дрожь в пальцах и уже заранее накручивая себя на что-то очень плохое, если его брат продолжит стоять на своем.
-Но по документам…
-Мне плевать на документы. Слышишь? Мне абсолютно плевать на все эти документы, ей никогда не доказать мне, что она хоть на секунду заслуживает быть в этом доме! — решительно заявил Дэон, сделав резкий жест рукой, как бы чтобы пресечь всевозможные сомнения Лоренса и его раздражающие «а если».
Лоренс посмотрел на брата так, будто бы он был очень глупым и не понимал очевидных вещей, или как если бы он был очень обижен на него за что-то. Дэон никак не отреагировал на этот взгляд, только потер рукой лоб, убрав лежащие на нем волосы, и направился было к лестнице, как Лоренс перегородил ему путь, остановившись прямо напротив первой ступеньки.
-Не раздражай меня, Лоренс.
-Почему ты так держишься за этот дом? — спросил он так, будто бы совершенно не услышал прохладное предупреждения Дэона.
-Что за глупые вопросы?
-Почему? Да, это наш дом, но разве ты не видишь, что в этой ситуации тебе придется отступить? Почему ты так фанатично за него держишься? — громко спросил Лоренс, будто пытаясь достучаться до Дэона, которого подобные заявления только больше выводили из себя. Он не мог перестать думать о Дакоте и о том, что кто-то навсегда потревожил его незаметное существование в пределах его собственного дома, а Лоренс сейчас со своими глупыми вопросами решил окончательно его довести, хотя Дэон и понимал, что это было отчасти и из-за того, что он просто боялся загреметь в психушку, что ему буквально пообещал этот дьявол с белыми волосами.
-Дом, в котором я вырос и которым я спустя столько лет завладел с одной целью- навсегда сохранить его для нашаей семьи, никогда не будет передан в другие руки, тем более в руки такой жалкой мошенницы, как Дакота Гринсвуд, — проникновенно выдал Дэон, указав рукой на дверь, за которой недавно скрылась Дакота. Лоренс с силой сжал губы, из-за чего они побелели, и нахмурил брови, встретившись с братом взглядом.
-Она знает про завещание. Она все знает про нас, а ты не хочешь с этим смириться! — Лоренс подъехал к брату чуть ближе столкнувшись своими коленями с его, -она отправит меня в психушку…
-Ты туда не попадешь.
-…а тебя вышвырнет из этого дома! — продолжил Лоренс, повысив голос, — с нашими деньгами мы можем позволить себе любой дом в окрестностях и не только.
Дэон громко усмехнулся, а потом и вовсе зашелся нервным смехом, прикрыв лицо рукой.
-Только такой сумасшедший, как ты, мог подумать, что я отдам этот дом какому-то бастарду с улицы, — вместе со смехом вырвалось у Дэона
-Из-за тебя мы останемся ни с чем.
-Нет, из-за меня ты все еще живешь здесь, а не окончательно свихнулся в психушке, — голосом, который резко из насмешливого превратился в серьезный, осведомил его Дэон, отчего Лоренс на мгновение замолчал, не в силах этому возразить, — не смей упрекать меня в том, что я делаю, потому что вся моя жизнь в одном этом доме. И он никогда не перестанет быть моим, одними тупыми заявлениями и бумажками его не отобрать!
-Они говорят, что ты слишком остро на это реагируешь…
-Кто? Снова голоса в твоей голове? — с нервной усмешкой выдал Дэон, проведя рукой по своему лицу и глубоко вздохнув. Лоренс посмотрел на него как-то вражебно, видно, прислушался к этим своим «голосам», как подумал его старший брат.
-Ты ослеплен нашим домом, вот и все.
-Я храню память об отце! — перебил его Дэон, возмутившись тому, как Лоренс может этого не понимать, — этот дом — венец всей его жизни, в нем собраны все его ценные вещи, которые он сумел привезти из разных концов Англии, а на чердаке до сих пор хранятся все его многочисленные проекты, которые он пытался усовершенствовать до уровня этого дома. Я всегда мечтал владеть этим домом, и мой долг — сохранить его как память об отце, который именно этого и хотел бы от меня, ведь я —Довентри, его старший сын!
-И нелюбимый, — дрогнувшим то ли от злости, что Дэон действительно так яро об этом говорит, то ли от неуверенности, стоит ли вообще ему сейчас отвечать, голосом произнес Лоренс, пронзив взглядом глаза застывшего на месте Дэона, — ты хранишь память об отце, который никогда тебя не любил…
-Заткнись.
-Который никогда не обращал на тебя внимания, не хвалил тебя, так почему ты сейчас говоришь о нем с таким восхищением, почему считаешь своим долгом хранить эту память, о которой он тебя никогда не просил? Он же только бил тебя! Избивал каждый раз, когда ему что-то не нравилось…
Речь Лоренса оборвалась вместе со звуком звонкой пощечины и его громким ахом, который последовал прямо за ней. Он прижал обе руки к болящей щеке, по которой его только что ударил Дэон, сохраняя на лице очень прохладное и строгое выражение, и зажмурился, отвернувшись.
-Я же сказал тебе, чтобы ты заткнулся, — вкрадчиво повторил Дэон, сжав горящую руку, которой только что ударил брата, в кулак.- И не смел больше… Он ни разу не поднимал на меня руку.
-Нет, ты просто этого не помнишь!
-Заткнись, или я заставлю тебя молчать!
Лоренс зарыдал, как он часто это делал, из-за своего нестабильного психического состояния, меняющего его настроение по пятьдесят раз на дню, а Дэон, слушая через давящее молчание его всхлипы, медленно поднялся по лестнице на второй этаж. Руки у молодого наследника Довентри задрожали, как только он разжал кулаки, но это была вовсе не слабая дрожь, он чувствовал ее даже в своем сердце. Его красивые и некогда беззаботные глаза, только недавно обрамленные какой-то жизненной горечью и тоской, сузились и стали мрачными. Он ненавидел Лоренса в те моменты, когда он говорил ему подобные вещи, потому что Дэон прекрасно знал, что это было полной неправдой, его брат всегда нес какую-то ересь. Но больше Лоренса его беспокоила Дакота Гринсвуд, которая захотела показать ему, каким он был беспомощным перед завещанием его отца, которое давало ему в.с.е. и одновременно делало его таким уязвимым, и пробудила в нем желание ни за что и никогда не казаться уязвимым даже самому себе, не говоря уже о других людях.
«И будь я проклят, если этот дом будет принадлежать кому-то, кроме Довентри»
