Shelter. Blood will out.

— Все дело в том, что мир делится на тех, кто разрушает внутренний мир и установки других людей, и тех, кто отстраивает это все заново. — Разве это не может быть один и тот же человек? — А если он и разрушает, какой смысл ему это «ремонтировать»? — Я думал немного о другом… — О романтическом аспекте? Типа «я разрушу тебя, но тебе это будет только на пользу»? «Давай притворимся, будто я никогда не сметал все твои убеждения в этой жизни в одну кучу и не взрывал это все к чертовой матери, ведь именно так появился фундамент, на котором мы можем что-то построить»? — Допустим…- проговорил Ноэль уже не так уверенно оттого, что, когда Джил произнес вслух его мысли, они прозвучали совсем не так хорошо и классно, как у него в голове. Он перестал пялиться в темный потолок библиотеки и повернул голову на Джила, который, положив одну руку возле своего лица, а второй опоясав свою талию, лежал рядом, закрыв открытой книгой свое лицо. Ноэль тепло улыбнулся, глядя на это.- С чего ты вообще это сказал? — Ты первый завел эту тему, — как бы между прочим напомнил ему Джил, и Ноэль пришлось прислушаться, потому что из-за книги его голос звучал ниже и тише, чем обычно, — когда начал говорить о Джексоне. — Что? Это ведь другое, — с какой-то нелепой усмешкой протянул Ноэль, снова посмотрев в потолок.- Я не разрушаю его внутренний мир и установки. Джил поднял руку с вытянутым указательным пальцем вверх, будто чтобы на что-то указать Ноэль. — Я ведь даже не говорил этого по поводу тебя. Ты сам это только что сказал, значит, допускаешь эту мысль. Дьюртон нахмурился в немом протесте, который не спешил слетать с его приоткрытых губ, и конкретно задумался над словами Джила. Разве все не было очевидно? Если в этой истории и был злодей, то это был Джексон, а не Ноэль, который только пострадал от его рук. Как Ноэль мог что-то там разрушить, если у него не было такой цели? Если он даже ничего не делал, наоборот, раньше старался избегать Джексона, который ловил его по всей школе. — Я все равно не понимаю, — проговорил Ноэль, осмотрев стоящий рядом шкаф с пыльными книгами, — как я могу что-то в нем разрушить, если я ничего для этого не делаю? Мы просто говорили, и да, он пытался держать себя в руках, будто я ему что-то сделал, но я по логике н.и.ч.е.г.о. ему сделать не мог. — Пока ты думаешь, что ты просто попытался с ним поговорить, он на другом конце школы жутко бесится с тебя. И, сдерживаясь во время разговора с тобой, он потом пойдет и сломает кому-нибудь нос или снова ввяжется в драку, — Джил коротко пожал плечами, а Ноэль, повернув на него голову, словно через книгу почувствовал, что тот снова улыбается своей безумной улыбкой шляпника.- Я не говорю о том, что он хотел то же самое сделать с тобой. Скорее наоборот. С тобой он бы такого не сделал, поэтому он пойдет и сломает нос кому-нибудь еще. — Как… оптимистично, Джил, — мрачно заключил Ноэль, прислонив руку ко лбу и спустившись к глазам, легко их протерев. — Ты его раздражаешь, — коротко объяснил Джил, быстрым движением руки убрав от лица книгу и закрыв ее. — О… отлично, — не зная что сказать, ответил Ноэль. Он и сам замечал, что Джексон с него бесится по какой-то причине, но Дьюртон просто отказывался верить в то, что Уэй мог что-то внезапно к нему почувствовать, о чем ему много раз говорил уверенный в этом Хантер. Почему-то Ноэль казалось, что, напротив, причина была в том, что между ними произошло, и в разговоре, который последовал за этим через некоторое время. Они тогда закончили его не на хорошей ноте. Возможно, Дьюртон не замечал очевидных вещей, которые даже на расстоянии мог заметить Джил, но после всего было трудно поверить в то, что Уэй мог хоть что-то чувствовать к Ноэль, кроме желания развести его на секс, что он уже пробовал делать. — В этом есть плюсы. Он больше не попытается причинить тебе физическую боль, — уверенно произнес Джил, посмотрев на коробки с книгами, которые стояли у самого дальнего шкафа, так и не разобранные, а только открытые самим Джилом еще много времени назад. — Поверь, если он захочет, его ничто не остановит, — хмыкнул Ноэль, Джил ничего не ответил, и Ноэль решил поддержать тишину, которая иногда начинала казаться ему неловкой, особенно если он, как сейчас, останавливал свой взгляд на Джиле и так и не отводил его, продолжая пялиться на протяжении долгого времени. Обычно Джил это замечал и смотрел на Ноэль в ответ, только вот он часто глядел ему именно в глаза, что было для Дьюртона просто невыносимым и непосильным испытанием, которое он всегда проигрывал. Поэтому он всегда разглядывал его лицо, задерживаясь на выразительных, но бледных губах, или же спускался вниз, к шее и к тому, что было не скрыто одеждой, например, руки. Джил почти всегда надевал на себя много одежды то ли из-за холода, то ли потому, что он всю ее любил. Например, ему очень нравилась эта фланелевая красная рубашка, которую он сейчас надел поверх черной безрукавки, испачканной в какой-то краске, словно он в ней рисовал совсем недавно. В библиотеке не было прохладно, как в коридорах, на чердаке или в холле, Ноэль даже снял с себя теплую жилетку, оставшись в одной белой кофте с длинными рукавами. Джилу она очень нравилась, потому что Ноэль очень шел V-образный вырез, который был у этой кофты, а еще она была в облипку. Он всего однажды сказал про это Ноэль короткой фразой, но Дьюртону с тех пор захотелось носить ее как можно чаще, особенно когда он собирался в Довентри. Задумавшись (или заглядевшись), Ноэль осознал, что он пялится на Джила слишком долго, поэтому он поспешил отвести взгляд, вынув из кармана джинсов телефон и как-то бессмысленно в него посмотрев, зная, что там ничего нет. Было уже поздно, но выходной позволял Ноэль задержаться в Довентри подольше, ведь завтра не надо было никуда рано вставать. Да и родители не особо интересовались, куда пошел на ночь глядя их сын, похоже, они просто снова не заметили, как он прошел мимо них раз двадцать, собираясь, а еще как он хлопнул дверью, оставив ее открытой. Сложно быть заметным для них, если не разговариваешь с ними в упор, лицом к лицу, или, например, если ты не Мэдиссон, передвижения которого даже в пределах дома они всегда замечали. Глупо было думать, что они сейчас позвонят и спросят, как у Ноэль были дела и когда он вернется домой, если раньше такого никогда не было. Или, может, они слишком привыкли к тому, что он всегда сидел дома или проводил все время с Хантером. Неважно, на самом деле, плевать, какой была причина, сути это не изменит. Ноэль спрятал телефон обратно в карман и тихо вздохнул, чтобы больше не отвлекаться на подобную глупость, ведь здесь было все не так, как дома. Джил, лежащий рядом, казалось, о чем-то думал, потому что он медленно покусывал нижнюю губу и щеки. Ноэль на него с интересом посмотрел, даже улыбнувшись, потому что Джил в любом виде ему очень нравился, но он редко когда видел его таким задумчивым. — О чем ты думаешь, Джил? — О том, что мне не нравятся такие люди, как Джексон Уэй, — после недолгой паузы ответил он, переведя взгляд с Ноэль в потолок, который из-за освещения стоящих на полу ламп было совсем не видно. — Потому что он разбрасывается людьми? — с пониманием протянул Ноэль, издав короткий смешок. — М-м-м…- Джил немного поморщился, будто хотел сказать что-то другое. — Потому что он может быть жестоким и циничным? — Да, он ведет себя так, как вели себя те парни из того клоповника, из которого мы сбежали. Он ничем не лучше их, и его поведение мне их очень напоминает, — Ноэль сжал губы, внимательно на Джила посмотрев, чтобы проверить, действительно ли на его лице была эта тень раздраженности, которая сквозила в его голосе. Когда он так говорил, Дьюртон чувствовал себя до мурашек странно, ведь такой голос у него был, когда они впервые встретились. Джил недолго помолчал, а затем добавил.- Это во-первых. — А во-вторых? — Ты ему нравишься, — так быстро ответил ему Джил, что Дьюртон чуть было воздухом не подавился от того, что совсем не ожидал такого ответа. Он уставился на него, округлив глаза, но все-таки не сдержав этой нелепой улыбки, в которой его губы сами расплылись и которая придавала ему немного глупый, но довольно забавный вид. Джил на это никак не отреагировал, только усмехнувшись и подложив согнутую в локте руку себе под голову. — Джил ты… ты что, ревнуешь? — даже сам не веря в это, произнес Ноэль, не отрывая от Джила глаз. — Понятия не имею, — хмыкнул Джил, даже не задумавшись об этом ни на секунду.- Мне просто не нравится сама мысль о том, что он может влюбиться в тебя, вот и все. Молчание, последовавшее за этим, никак не предполагало того, что Дьюртон разрушит его своим звонким смехом, садясь и запрокидывая голову назад. Джил на него сначала посмотрел с неким непониманием в глазах, а потом тоже тихо рассмеялся, то ли заразившись от Ноэль, то ли поняв, как странно это, должно быть, прозвучало. Ноэль прислонил руку к лицу, быстро вытерев выступившие на глаза слезы. — Прости, но это прозвучало так, будто ты действительно ревнуешь, — сквозь смех сказал он Джилу, повернувшись к нему. — О, лучше помолчи, — закатив глаза, проговорил Джил, понимая, что дело было вовсе не в ревности, а в чем-то совершенно другом. Ноэль перестал смеяться, громко вздохнув и прислонившись спиной к шкафу, подняв глаза вверх, чтобы слезы перестали выступать и заставлять его выглядеть совсем нелепо, а Джил все это время на него смотрел и вовсе не считал, что он выглядит нелепо.- Может быть, я просто хочу, чтобы…- он начал так же уверенно, как всегда, но вдруг не смог закончить, так и замерев с приоткрытым ртом и глядя на Ноэль, который тоже внимательно на него посмотрел, ожидая продолжения. Но его не было. Джил больше ничего не сказал, продолжая как-то многозначительно смотреть на блондина, словно то, что он хотел сказать, совсем не вязалось в слова. Они продолжали вот так смотреть друг другу в глаза, и, чем больше проходило времени, тем больше Ноэль казалось, что будто подсознательно он понимал, о чем была та фраза, которую так и не закончил Джил. В его памяти внезапно всплыли слова Джила, которые он шептал Ноэль, как мантру, когда они занимались сексом у него дома. Он до сих пор помнил каждое слово, точь-в-точь так, как произнес это Джил, поэтому легко мог повторить эту фразу мысленно. Неизвестно было, знал ли об этом Джил и по этой ли причине он не стал заканчивать свою фразу, но Дьюртона не покидало чувство того, что они друг друга поняли. «Я хочу забрать тебя и никогда больше не позволять тебе уходить» — Я соберу все книги, — отведя, наконец, глаза и поднимаясь на ноги, сказал Ноэль, нагнувшись и подобрав лежащую около Джила книгу. Речь шла о книгах, которые они достали из разных шкафов, чтобы посмотреть, насколько они были старыми и были ли в них иллюстрации, потому что Ноэль это внезапно заинтересовало. Теперь все эти книги хаотично лежали вокруг них, а шкафы были открыты, будто в ожидании наведения порядка. Ноэль собрал первые книг пять и быстро упорядочил их в шкафах, в которых видел пустые места, затем снова вернувшись к Джилу и повторяя свою процедуру несколько раз. Когда же он нагнулся за книгой, которая лежала возле головы неподвижного и наблюдающего за ним Джила, тот вдруг обхватил рукой его запястье, не дав ему выпрямиться и заставив на себя посмотреть. Ноэль даже дернулся поначалу, не ожидав, а потом с облегчением выдохнул, переведя глаза на Джила. — Боже… что? Что ты делаешь? — быстро произнес Ноэль, когда Джил только сильнее сжал его запястье и вдруг резко потянул на себя, отчего Ноэль запнулся, но равновесие так и не потерял, успев перешагнуть одной ногой тело Джила и перенести на нее центр тяжести.- Ты чего? — с улыбкой еще раз спросил он, заметив, что «шляпник» снова смотрит на него со своей безумной улыбкой. Когда он потянул на себя Ноэль еще раз, Дьюртон уже не был так уверен насчет своей удачи не терять равновесие, когда не нужно, поэтому решил поддаться, скользнув подошвой по полу и сев прямо на бедра Джила, который сразу после этого отпустил его руку, очень довольный собой. Ноэль так и не выпустил из руки книгу, которую только прижал к своей груди, немного не понимающим и, скорее, выжидающим взглядом глядя вниз, на лицо Джила, которое расплылось в очень хитрой улыбке. — Ладно… и что за намерение у тебя было сделать это? — со смешком спросил Ноэль, а Джил пожал плечами, подложив обе руки себе под голову — Просто захотелось. — А, ты хотел, чтобы я?..- Ноэль не закончил, осмотрев то, в каком положении он находился, что его немного смутило, хотя и казалось довольно забавным. Увидев его реакцию, Джил только еще сильнее улыбнулся. — Что? — Ничего, просто очень непривычно смотреть на тебя с такого ракурса, — признался Дьюртон, все еще прижимая эту бедную книгу к себе, будто она была его единственной защитой перед пристальным взглядом Джила, который вдруг положил руки ему на колени, и Ноэль перестал нелепо улыбаться, почувствовав легкие мурашки, выступившие на его теле. Джилу нравилось с ним так играть, потому что эмоции у Ноэль никогда не были поддельными и он не умел их скрывать. Если Джил во время разговора внезапно дотрагивался до его руки, он вздрагивал. Если губы Джила находились слишком близко к его коже, он задерживал дыхание и закрывал глаза. Если Джил, как сейчас, притягивал его к себе и не давал отстраниться, он начинал смущаться, ожидая чего-то, что может за этим последовать, несмотря на то что Джил уже знал о его симпатии и у них даже был секс. Это никуда не пропадало, Ноэль не мог привыкнуть к Джилу, сколько бы времени они ни проводили вместе и что бы они ни делали. — Ты очень легкий, Ноэль, — сказал вдруг Джил, опустив взгляд на его торс, а затем и на его ноги, за которые он держался руками. Ноэль сидел прямо на его бедрах в очень интересной для Джила позе, но Джил вовсе не ощущал какого-либо давления: он был совсем легким, несмотря на свой рост. — Да, это у меня в маму, хотя мне это не пошло на пользу. — А мне нравится. Ноэль, похоже, впервые не упрекали за его худобу, что было довольно непривычно для него. Но если человек, которого Ноэль считал самым красивым из всех, кого он только видел в своей жизни, говорил ему это, значит, это все-таки имело смысл. — Это… все из-за кофты, да? — сарказмом ответил Ноэль, улыбнувшись, потому что из-за того, что ему нечасто делали комплименты, он совсем не знал, как на них отвечать, а простое «спасибо» показалось ему сейчас совсем неуместным. Джил только прыснул, закатив глаза, а потом протянул вверх одну руку, дотрагиваясь ею до ключицы Ноэль, которая была открыта большим V-образным вырезом. Блондин не заставил себя долго ждать, нагнувшись вперед и уперев одну руку в пол для удобства, чтобы поцеловать Джила в приоткрытые для этого губы. Как только их губы соприкоснулись, а Ноэль дотронулся грудью до груди Джила, внутри снова разлилось тепло, распространяясь по всему телу, как если бы Дьюртон завернулся в теплое одеяло в очень-очень холодной комнате. Сейчас для него таким теплом являлись мягкие губы Джила, а еще его руки, которые обхватили его голову длинными пальцами, придерживая волосы так, чтобы они не падали и не мешали их поцелую. Когда Джил пропустил его в свой рот, Ноэль почувствовал приятную горечь алкоголя из-за двух бокалов вина, которые он выпил не так много времени назад. Вообще, это вино принес Ноэль, чтобы угостить им Джила и Тайлера и отвлечься от тяжелой учебной недели и подготовки к Рождественским экзаменам, но, так как Талера дома не оказалось, они выпили одни, уверенные в том, что точно не опьянеют, хотя Ноэль до сих пор помнил тот свой опыт, когда его унесло от несколько глотков непонятно чего, что дал ему Джил. Вино как-то странно подействовало через полтора часа, ударив в головы обоим, судя по тому, как вел себя Джил, сначала усаживая его на себя, а затем запуская руки ему под кофту, и как Ноэль был совсем не против, целуя его уже без всякого смущения. Почему это до сих пор казалось ему таким странным? Почему Ноэль все еще с удивлением осознавал, что может целовать Джила? — Нужно убрать все книги, — вполголоса проговорил Ноэль, отпустив губы Джила и отстраняясь от него с потаенной улыбкой, из-за которой у него выступили ямочки на щеках. — Ты куда-то спешишь? — уточнил Джил, облизывая губы и глядя на то, как Ноэль медленно поднимается на ноги, все еще не выпуская из рук книгу. — Вообще-то, нет. У меня есть ключи от дома, и их не особо волнует, где я, поэтому я еще побуду здесь, — Ноэль подобрал с пола еще пару книг, посмотрев их названия и пытаясь быстро визуально вспомнить, где стояла каждая книга. Джил тоже поднялся на ноги, одернув задравшуюся безрукавку, и решил помочь Ноэль, потому что у него визуальная память была феноменально развита, он даже мог вспомнить, какая книга за какой шла на любой полке, так часто он здесь бывал и все помнил. Поэтому он легко забрал у Ноэль книги, когда он просто завис на месте, глядя на шкаф перед собой и держа на весу книгу, которую собирался туда поставить, и начал их расставлять в том порядке, в котором он помнил. Причем каждый из них не мог объяснить, почему нельзя было поставить книги вразнобой, на пустые места в шкафах, они оба каждый раз старались придерживаться порядка. Это никак было не связано с пунктиком в голове, скорее, все дело было в том, что именно так стояли все книги все это большое количество времени, и это было чем-то типа дани уважения прошлым хозяевам, что ли. Когда они расставляли по полкам последние книги, дверь в библиотеку открылась и на пороге показался Тайлер, который все еще не снял с себя теплую куртку, которая была в мокрых разводах от мокрого снега. — Эта погода просто отвратная, — заявил он, закатив глаза и проходя в библиотеку, отчего в комнату сразу забрался холод из коридора.- Ненавижу зиму в этой стране. — Зато светлеет по утрам позже, — сказал Джил с усмешкой, на что Ноэль вопросительным взглядом на него покосился, взяв у него из рук последние книги.- Мы можем дольше спать, перед тем как встать, чтобы отключить свет на чердаке, — махнув рукой, быстро пояснил Джил. Ноэль понятливо кивнул, беззвучно произнеся: «А-а-а», и снова подошел к шкафу, заполняя последние пустующие места. — И это единственный плюс. Наверное, больше января, когда каждый день идет мелкий дождь, я все-таки не люблю начало декабря, когда погода не врубается, какой ей надо быть, резко переходя с гроз в леденящий ветер и какую-то мокрую кашу, которая мало того что под ногами, так еще и падает с неба, — фыркнул Тайлер, подходя к Джилу, и, взяв его лицо одной рукой, повернул его к себе и поцеловал в уголок губ, подольше прижимаясь к его теплой коже.- Я до сих пор не могу согреть руки. Джил посмотрел на красные руки Тайлера и накрыл их своими, даже удивляясь тому, насколько они были холодными. — Тебе нужно переодеться в сухую одежду, так ты можешь заболеть, — негромко проговорил он, сжима его руки своими, чтобы они побыстрее согрелись. Джил всегда заботился о Тайлере, пускай иногда казалось, что это всегда больше делал именно Тайлер. У Ноэль не было никаких сомнений в том, что он дорог Джилу и он переживает за него так же, как это делает Тайлер. Да, они слишком привыкли друг к другу, и Ноэль видел, как Джилу приходилось нелегко, когда они находились втроем в комнате и когда рядом был Тайлер, который будто снова напоминал ему, что был все это время с ним. Возможно, внутренне Джил уже давно решил, чего именно хочет, но отношение Тайлера мешало ему и спутывало все карты. — Как прошло? — после недолгой паузы спросил Джил, когда Ноэль, разглядывая стеллажи книг за тонким стеклом, вдруг повернулся и заинтересованно на них посмотрел. — Нормально. По пути видел парочку зевак, которые стояли у конца улицы и пялились на Довентри, что-то тихо обсуждая, но так и не решаясь что-либо сделать. — Ты пригласил их на чай? — совершенно спокойным голосом без какой-либо иронии спросил Джил, но Ноэль заметил на его лице эту его улыбку, которая появлялась каждый раз, когда выдавалась возможность поговорить о чем-то страшном или же лично кого-то напугать. Именно с этой улыбкой он говорил тогда с Ноэль в их первую встречу, и именно эта улыбка была на его лице, когда в дом зашла Джия. Похоже, Джил в такие моменты немного сходил с ума от радости. — Конечно, но он не особо проявили желание пойти. Наверное, потому что мне в таком случае пришлось бы уточнить, что это был бы последний чай в их жизни. — Не самое ужасное, что могло с ними случиться в этом доме, — коротко пожав плечами, проговорил Джил, заглянув Тайлеру в глаза, на что тот паскудно ухмыльнулся, чуть приоткрыв губы. — Ближайшую неделю о еде можно не думать, — добавил он, высвободив свои руки из теплого плена Джила, когда они достаточно согрелись и он мог ими нормально шевелить, а Ноэль, глядя на это, подумал, что мог бы поискать дома какие-нибудь ненужные перчатки, чтобы отдать их им, ведь зимой здесь было действительно холодно, а Тайлер уходил на достаточно долгое время. — Как ты все это достаешь? — не удержавшись от любопытства, спросил Ноэль, прислонившись спиной к шкафу и обняв себя руками. Тайлер расстегнул куртку, сняв с себя капюшон, и посмотрел на Дьюртона каким-то загадочным взглядом, из-за которого Ноэль прекрасно понял, что он ему не ответит. — Это секрет. Не все же сразу тебе рассказывать. Ноэль только пожал плечами, не особо обидевшись и скорее понимая, почему Тайлер держал это в секрете, да и это прибавляло ему лишней загадочности и заставляло Дьюртона чувствовать, что у «призраков Довентри» было еще полно секретов, о которых он, возможно, никогда не узнает, но в этом и была их прелесть. Именно это вызывало безумный интерес при общении с ними и создавало особую атмосферу. — Даже я, на самом деле, до конца этого не знаю, — дернув плечами, как бы между прочим сказал Джил, поймав взглядом глаза Ноэль, который забавно улыбнулся.- А ты достал, что хотел? — обратился он уже к Тайлеру. — Достал, поэтому сейчас быстро попробую кое-что провернуть, и если это не поможет, то его уже не спасти, — хмыкнул тот, быстро проведя рукой по волосам и выйдя из библиотеки, оставив дверь открытой. Ноэль некоторое время просто смотрел задумчивым взглядом в коридор, в котором было достаточно темно из-за позднего времени, а затем снова посмотрел на Джила, который сел на пол в позу лотоса. — О чем он говорил? — О магнитофоне, — усмехнулся тот в ответ.- Спасибо, кстати, что ты занес нам вчера тот старый магнитофон, Тайлер смог с его помощью заменить кое-какие детали, и теперь в городе ему нужно было просто откопать какие-то мелочи. — Не за что. Он все равно был старым и никому не нужным, — Ноэль безразлично пожал плечами, уверенный, что никто не станет искать старый магнитофон его умершей тети, вещи которой до сих пор хранились у Дьюртонов в гараже. Он весь его перерыл, потому что помнил, что уже видел его там однажды. Тайлер вернулся через минут двадцать, за это время Ноэль успел показать Джилу хранящиеся на его телефоне фотографии французского города Бордо, где он проводил каждое лето у родственников. И как бы Джил ни был далек внешнему миру, от которого держался подальше, даже он признал этот город красивым, впервые, возможно, поняв, что такое Франция и чем она отличается от Англии в своих городах. — Он в порядке, — Тайлер, держа в одной руке магнитофон, а во второй несколько кассет, ногой закрыл дверь, чтобы сквозняк не забирался в библиотеку, и тоже сел на пол на колени, свалив все, что у него было в руках, в середину. — Он работает? — восторженно уточнил Джил, взяв руками магнитофон и глядя на Тайлера своими большими глазами, будто он был каким-то ребенком, которому подарили желаемую игрушку. — Да. Я постарался настроить его как можно четче, но, если он сгорит сразу после того, как мы вставим в него кассету, нам придется его хоронить, — не очень оптимистично выдал Тайлер, хотя Ноэль по одному его лицу заметил, что он был рад, что у него получилось починить старый магнитофон. Ноэль тоже, как и Джил, сел в позу лотоса, поставив локоть на свое колено и подперев ладонью голову, с интересом наблюдая за тем, как Джил открывает отсек для кассет магнитофоне, загадочно в него глядя, будто он мог что-то в нем увидеть. — У тебя прям талант, — заметил Ноэль, кинув короткий взгляд на Тайлера, которому удалось его каким-то образом поймать. Он только хмыкнул, дернув головой. — Я в детстве часто ломал вещи, а родители были слишком рациональными и вместо того, чтобы покупать новые, заставляли меня их чинить, чтобы я осознал их ценность, — Ноэль удивило то, с каким спокойствием о своих родителях говорил Тайлер, наверняка помня о них намного больше, чем он рассказывал ему или даже Джилу. Он говорил так, будто они и не умирали, а он не провел остаток детства в ужасном детском доме, который мог сломать всю его жизнь. Он говорил с безразличием, хотя это, возможно, потому, что они у него вообще были, ведь Джил своих родителей даже никогда в глаза не видел. А у Тайлера была от них какая-то память, типа таланта все вокруг чинить и умения играть на скрипке. Неужели он действительно считал, что его родители состояли в мафии? Подумав об этом, Ноэль еле подавил в себе желание улыбнуться.- Что первым? — спросил Тайлер, взяв в руки две кассеты, и Ноэль, моргнув, вышел из своего мысленного транса, посмотрев на те кассеты, которые остались лежать на полу, заметив среди них ту самую, на которой была надпись. Неизвестно что внутри него загорелось желанием, и его рука сама потянулась к ней, выдвигая ее вперед, поближе к Тайлеру. — Давайте эту. Джил и Тайлер одновременно посмотрели на кассету, которая отличалась от всех остальных приклеенной к ней потрепанной бумажкой, и затем Тайлер взял ее в руки, согласившись и подвинув к себе магнитофон. — «Конни. Бенджамин Баркли». Странно, кто это? — проговорил Джил, чуть сощурив глаза. — Я слышал от Хантера, что Баркли — это фамилия третьих хозяев этого дома, — сказал Ноэль после небольшой паузы, пока Тайлер вставлял в магнитофон кассету и закрывал отсек, начав нажимать какие-то кнопки. — Правда? — кажется, у Джила блеснули глаза от сказанного Ноэль. — Значит, на этой кассете действительно может быть экзорцизм? — усмехнулся Тайлер, и Ноэль тоже улыбнулся, быстро закатив глаза. — Может быть, хотя я и сомневаюсь. — Странно, на ней что-то, что он сам лично записал, или же что-то, что он собирался подарить, — тихо рассуждал вслух Джил, наблюдая за пальцами Тайлера, которые умело обращались с магнитофоном. Ноэль не понял. — В смысле «подарить»? — А ты не видел? Самое начало. Там было написано «Конни», — указав пальцем на магнитофон, сказал Джил, встретившись взглядом с все еще не понимающим ничего Ноэль.- Это имя, — пояснил он ему, дернув бровями, — он мог намереваться подарить ее кому-то. Дьюртон задумался на мгновение, действительно понимая, что загадочное «Конни» могло быть именем, хотя Ноэль его раньше никогда не слышал. Но Джил был в этом уверен, да и кассета тогда приобретала смысл. Все становилось куда более интересным, ведь появлялся какой-то второй персонаж, о котором не знает даже Хантер, ведь он даже не обратил внимания на это «Конни». — Или же… это может быть посвящением, — выдал свою мысль Ноэль, на что Джил пожал плечами. — Сейчас выясним, — практически прервал его Тайлер, когда магнитофон перестал перематывать кассету. Он снова отставил его в середину, образовавшуюся между всеми сидящими, и поднес палец к большой кнопке. Этот момент показался Ноэль каким-то бесконечным, потому что он буквально гипнотизировал взглядом руку Тайлера, который будто специально медлил, видя, как он хочет наконец услышать, что было на этой загадочной кассете. Когда же Тайлер с характерным щелчком все-таки нажал на кнопку, Ноэль готов был услышать, что угодно, но несколько секунд из кассеты выходило одно молчание, которое прерывалось характерной для потрепанной временем кассеты треском. Джил с Тайлером уже успели подумать, что она была повреждена и так и не издаст ни звука, как вдруг из магнитофона полилась тихая музыка, которую уловил, кажется, только Ноэль. — Слышите? — шепнул он, потянувшись к магнитофону и повернув колесико громкости. Музыка стала громче, и Ноэль как-то завороженно оторвал от магнитофона руку, выпрямившись и уставившись на это черное устройство, из которого лились звуки, которые, кажется, никто из них не ожидал услышать. Звуки клавиш пианино разлились по всей библиотеке и выходили за ее пределы, и никто не спешил их прерывать. Музыка была четкой, без перебоев и без механического треска, будто этот кто-то (должно быть, сам Бенджамин Баркли) играл на пианино в соседней комнате, дверь в которую была открыта. Из-за этого у Ноэль пошел холодок по спине, и он невольно вздрогнул, удивившись своей реакции. Но когда он посмотрел на Джила украдкой, то заметил, что это происходило не только с ним. Джил обнял себя руками, будто ему стало как-то неуютно или холодно, а Тайлер сменил позу, вытянув ноги и оставив руки назад, упираясь ими в пол. Такое ощущение, что никому из них не сиделось на месте, хотя ужасно хотелось замереть под звуки этой музыки. Она была очень красивой, Ноэль соврал бы, если бы сказал обратное. А еще она была какой-то грустной, совсем спокойной в начале, но заметным усилением темпа и громкости в середине. Дело было точно не в ее красоте или странности. Скорее в том, какие ощущения она вызывала. Эта музыка была пропитана чем-то до безумия сильным, что никто из них не мог до конца разобрать, потому что этот посыл не был каким-то очевидным, типа любви, ужасной печали и скорби или же счастья. Будто тот, кто играл на этом пианино, чтобы передать музыку, чувствовал что-то еще, что не уместилось на кассете и отражалось намеками в звуках. Ноэль почувствовал, как у него участилось дыхание, и поспешил отвести взгляд от магнитофона и посмотреть на Джила с Тайлером, с которыми он, к его большому удивлению, столкнулся взглядами, многозначительными взглядами, которые говорили больше, чем слова. Значит, он не один ощущал себя так странно, слушая эту музыку. Значит, она в принципе была такой. Ноэль Дьюртон впервые за это время задумался о том, насколько же это все было сумасшедше безумно — слушать музыку, которую, должно быть, в один прекрасный (или не очень) день записывал один из хозяев этого мистического дома, который позже умер так же, как жившие в этом доме до него и после него. И все, что от него осталось, это имя на кассете и красивая, но какая-то беспокойная музыка, у которой явно была своя история, которую они не узнают. Музыка продолжала играть, и Ноэль закрыл глаза, потому что так ему казалось, что она проходит сквозь него. Никто из них не промолвил ни слова. Пальцы Дэона плавно и искусно скользили по клавишам пианино, которое он перенес в свою комнату после смерти матери, потому что его просто некуда было деть. Никаких резких движений, Дэон обращался с инструментом бережно и ласково, так, как он никогда не обращался с живыми людьми. Его пальцы, длинные, узловатые, жесткие в этот момент, превращались в извивающуюся плеть дрессировщика, под взмахом которой прогибались тигры-клавиши, которые ему удавалось укротить с таким мастерством, что его мать определенно гордилась бы им, если бы только услышала, как он играет. Дэону нравилось так думать, ведь никто специально его играть не учил, однако этот инструмент стал для него воплощением какого-то тоскливого успокоения, от которого не становилось лучше, но которое определенно отвлекало от всего, что в данный момент беспокоило Дэона. Будь то плохие сны или же брат, который часто выводил его из себя. Он запирался в своей комнате и играл. Играл так долго, сколько требовалось для того, чтобы успокоить дыхание и перестать усердно о чем-то думать. Говорят, что монотонная работа с повторяющимися действиями способствует работе головного мозга, поэтому такая работа всегда полезна, когда требуется принять решение или что-то трезво обдумать. Дэон всегда сохранял молчание, когда играл, и не позволял никому помешать его бесконечной игре. Он уволил всю прислугу вскоре после смерти отца, но, когда слуги еще были в доме, они часто переглядывались между собой и косились на второй этаж, откуда доносились уже знакомые всем звуки. Им было не по себе каждый раз, когда Дэон прикасался к своему пианино, ведь его было слышно даже за закрытой дверью и этажом ниже, но это всегда было знаком того, что нынешнего хозяина поместья, Дэона Довентри, в этот момент нельзя было беспокоить. Дэон сидел с закрытыми глазами, подтянув рукава своей белой рубашки и скрестив ноги, держа спину идеально ровно, и только морщинка на лбу, открытом от волос, выдавала нарушение его внутреннего равновесия. Но это не мешало его пальцам ласково скользить по клавишам, и по мере того, как темп издаваемой им музыки учащался, морщинка на лбу становилась все отчетливей, а брови все сильнее сдвигались к переносице. Он никогда не садился за пианино просто так. Иногда оно месяцами стояло нетронутым, и на нем появлялся тонкий слой пыли, но после смерти отца Дэон прикасался к нему чаще обычного. Когда становишься хозяином такого большого дома, никто не мешает тебе думать, а думать всегда есть над чем. Отец никогда не заботился о нем и никогда не давал понять, что он будет рядом, несмотря ни на что, и что он все будет держать под своим контролем, но почему-то только после его смерти Дэон почувствовал себя свободным, свободным настолько, что иногда забывал, что у него вообще был отец, оставивший им с Лоренсом в наследство этот дом, который служил единственным постоянным напоминанием. Эта свобода не была желаемой, скорее, она была проклятием Дэона, которое сейчас не отступало от него ни на шаг. Отношение Фридриха Довентри и его безумные идеи относительно всего, кроме его семьи, породили в Дэоне страсть, которая могла быть фатальной в его жизни. У него никогда не было внимания отца, иногда у него не было даже матери, зато у него всегда был этот дом, который он мысленно присвоил себе, как дети присваивают себе любовь их родителей. Он бы ни за что и никогда добровольно от него не отказался. Дэон всегда чувствовал, что испытывает к отцу не только глубокое уважение, но и презрение, которое он отказывался признавать. Его оскорбляло завещание, оставленное отцом, оскорбляло то, что отец будто бы пытался за что-то наказать Дэона Лоренсом, и это вызывало неподдельное чувство предательства, которое он тщательно в себе подавлял, не видя больше смысла в подобных эмоциях, ведь он теперь занял место отца, и ужасное давление от его рук спало с его плеч и уже не могло вернуться. Дэон считал себя ужасным сыном из-за того, что глубоко в душе радовался смерти отца. Дэон с силой нажал на клавиши, склонив над пианино голову, так и не открывая глаз. Перстни на его пальцах иногда поблескивали, ловя лучи холодного лимонного солнца, которые забирались в комнату через открытое окно. Он всегда играл одну и ту же мелодию, не пытаясь сыграть что-нибудь другое, ведь только ее он знал в идеале и только она вгоняла его в такое состояние, которое иногда было ему необходимо. Эту мелодию сочинила его мать, когда еще была беременной единственной дочкой, а, когда она родилась, она каждый вечер играла ее на ночь, Дэон прекрасно помнил, как звуки этой мелодии гуляли по всему дому, заходя в каждую комнату, и как он ложился под нее спать, и она не стихала, пока он окончательно не уснет. Миссис Довентри очень ее любила. Свою единственную дочь, после смерти которой два года спустя она, кажется, больше никогда не улыбалась. Ее звали Констанция, но все, включая Дэона, называли ее просто Конни, потому что она была совсем маленькой для такого большого имени. Ее смерть стала трагедией, и даже еще одна беременность не могла отвлечь миссис Довентри от постоянных мыслей о Констанции. Неизвестно, повлияло ли это на то, каким родился Лоренс, или нет, но она до самой своей смерти винила себя в том, что у него были проблемы, а еще она часто вечерами играла эту самую мелодию, которую сочинила для Конни, чтобы уединиться вместе со своей печалью, которая грызла ее каждый день. Дэон не винил ее за это, ведь она была в отчаянии и не знала, как еще справиться со своей болью. Эта музыка ей помогала, она так и не дала ей название и нигде ее не записала. Дэон играл ее по памяти, потому что она по сей день звучала у него в голове, преследуя его, как тень так и не выросшей сестры. Констанция. Конни. Она так и не узнала, что ее в этой семье любили, возможно, даже больше Лоренса, хотя в это очень трудно было поверить. Дэон заканчивал играть и начинал заново, делая паузу всего в несколько секунд. Пальцы уставали от такой интенсивной игры, но он все еще не чувствовал себя спокойно. Дом был заперт и стоял на Тисовых холмах, недалеко от города, а ближайший жилой дом находился в метрах семистах от него, поэтому вокруг никогда не было людей. И несмотря на это, у Дэона уже было противное чувство, что кто-то ворвался в его дом и отказывался его покидать. Кто-то, кого невозможно было поймать за руку и вывести за дверь, кто-то совершенно неосязаемый и нематериальный, словно какой-то дух. И Дэон точно знал, что это был дух Дакоты Гринсвуд, которая была здесь всего лишь раз, но которая успела оставить за собой неприятное послевкусие. Его раздражала сама мысль о том, что кто-то чужой может требовать права на его дом. Да и неважно было, в общем-то, чужой или нет, это был е.г.о. дом. Их с Лоренсом. Дэон Довентри прекрасно знал себя, поэтому он был уверен в том, что никто не получит его дом, иначе им всем придется перешагнуть через его труп, который скорее станет огромным препятствием, чем предупреждением, но даже у него не получалось избавиться от этого ужасного ощущения того, что его в тот самый день схватили за горло и пальцы на его шее не разжимались по сей день. Он не верил. Поначалу он не поверил ни в единое слово, и даже документы, предоставленные Дакотой, не смогли убедить его той ночью в правдивости ее слов. Он не знал ее мотивов, но мог поспорить, что она, как и многие другие, просто мечтала заполучить этот дом и все его богатства. Дэона раздражало только то, что он, несмотря на это, все равно не мог думать о чем-то другом, даже над своими проектами, постоянно останавливаясь у кабинета своего отца, но так и не заходя в него, несколько раз намереваясь уже отворить дверь и сделать то, что не давало ему покоя. Только когда ему пришлось работать там через несколько дней, постаравшись забыть о Дакоте, как о еще одной мошеннице в его жизни, он отвлекся, чтобы сверить свой рабочий план и чертежи и стал поочередно открывать ящики стола, забыв, где оставил несколько нужных ему бумаг. Бессонная ночь повлекла за собой желание сесть за пианино, руки так и чесались дотронуться до отполированных им клавиш, и ударившая в уши музыка, проходила прямо через все его сознание прямо в сердце, которое ныло еще больше, чем обычно. Почувствовав, что дрожь в руках от злости ушла, Дэон все равно закончил мелодию, остановив свои руки на клавишах и впервые за это время открыв глаза. Он какое-то время спокойно смотрел перед собой, только изредка моргая, а затем вздохнул, закрыв крышку пианино, которой зажал пару каких-то помятых листов, которые он положил на нее, когда вошел в комнату. Дэон в полной тишине поставил локоть на крышку пианино, подперев голову ладонью, и взял один лист, встряхнув его и поднеся к своим глазам, внимательно глядя на уже полностью знакомый и изученный им текст. «Договор дарения части жилого дома. Г. Рэдхилл. 25 июня 1897 г.» Глаза Дэона пробежались по строчкам каким-то прозрачным взглядом, голова снова разболелась, а глотать стало неимоверно трудно. «Подписи сторон: Фридрих Джозеф Довентри, Дакота Элеонор Гринсвуд» Он читал это уже сотый или тысячный раз, лихорадочно думая, что с этим делать и как вообще отец посмел так поступить с этим домом и со своими сыновьями. Как он мог молчать все это время, как вообще мог признать какого-то ребенка своим, не имея на это никаких доказательств? Кто сказал ему, что эта Элеонор не была мошенницей, забеременевшей от не понятно кого и решившей устроить будущее своему ребенку? И почему он не приложил усилия, чтобы внести ее в завещание, если на закате жизни его замучила совесть? Вопросов было много, но уже некому было их задать, но в ту ночь, когда он нашел эту дарственную в глубине одного из ящиков в кабинете его отца, он почувствовал то, что и до этого множество раз ощущал к своему отцу. Он почувствовал себя п.р.е.д.а.н.н.ы.м. «Даже после смерти я все еще не могу избавиться от тебя», — подумал с тяжелым вздохом Дэон, кинув этот лист бумаги снова на крышку пианино и закрыв глаза рукой, устало их протерев. Дверь, открывшаяся в его комнату, не заставила Дэона выпрямиться и обернуться, он и так знал, что кроме Лоренса зайти сюда было некому, ведь повар по его просьбе приходил только утром на несколько часов, а горничная приходила раз в неделю, и сегодня был не этот день. Дэон только принял менее угнетающий вид, поставив обе руки на пианино и подперев ими подбородок, посмотрев куда-то вверх, на висящую картину. — Мне снова неспокойно, — сказал тихим голосом Лоренс, въезжая в комнату Дэона на своей коляске. Он часто так делал, когда ему становилось не по себе. Лоренса нельзя было надолго оставлять одного: пускай он и не нуждался в постоянном общении, присутствие кого-то рядом было ему необходимо, он и сам объяснить не мог почему. Дэон оторвал взгляд от картины, которую всю свою жизнь очень хотел поменять на другую, а теперь, когда у него было достаточно для этого времени, наоборот, не спешил этого делать, и каждый раз, натыкаясь на нее взглядом, обещал себе, что в следующий раз обязательно от нее избавится. Дэон снова посмотрел на пару лежащих на пианино документов, не собираясь их читать, а только пробегаясь по ним глазами, будто чтобы удостовериться в том, что его не преследовали галлюцинации. — Ты принял свои таблетки? — Да, как обычно. — А те, которые от стресса и тревоги? — Тоже, но они не помогают, — спокойным голосом ответил Лоренс, будто бы давно уже с этим смирившись, но Дэон знал, что дело было в том, что его это не особо волновало. Он пил таблетки по наставлению врачей, особо не вдаваясь в подробности, от чего они были и зачем они ему. Он делал все, что ему говорили, потому что совершенно за себя не отвечал. Дэон устало потер лоб, почувствовав, что ему стало только хуже, ведь он не мог перестать думать о найденной дарственной, предательстве отца, своем доме, Лоренсе и о том, что ему делать, чтобы все это спасти и не отдать в чужие руки. Поэтому он отвечал Лоренсу на каком-то автомате, как давно уже привык это делать, всегда думая о чем-то другом. Лоренс посмотрел на брата, который сидел к нему спиной, чуть сгорбившись и закрыв рукой лицо, смотря на что-то, что лежало на закрытой крышке пианино, и понял, что он до сих пор не отошел от визита этой женщины некоторое время назад. На самом деле, никто из них не отошел: их с Дэоном ссоры участились и стали намного серьезней, а когда они не ссорились, то говорили друг с другом вот так вот холодно, как сейчас. А у Лоренса участились мании, но он не мог с ними сам справляться. — Я посижу у тебя? — спросил Лоренс якобы с вопросом, но Дэон знал, что вопрос не требовал ответа, потому что, если бы он попытался его выгнать, стало бы только хуже. — Я слышал, ты играл. — Уже нет. Просто хотел подумать. — Ты думаешь о ней, когда играешь ее колыбельную? — О нашей матери? — Нет, о Конни. — Необязательно, мне просто хочется играть эту мелодию. — А ты любил ее? Дэон пожал плечами, оторвав взгляд от бумаг и посмотрев вперед себя пустым взглядом. — Понятия не имею, мне только исполнилось шесть, когда она умерла. Лоренс замолчал, хотя Дэон не ответил ему резко или с ярко выраженным психом. В такие моменты он, напротив, старался сохранять спокойствие, ведь в этом доме хоть кто-то должен был оставаться адекватным. Хотя это было сильно сказано, потому что Дэон и сам не знал, был ли он таким уж адекватным, если прекрасно понимал, что готов был на все ради того, чтобы Лоренс не попал в психбольницу, а дом не попал в чужие руки. Это было будто смыслом его жизни, и он это четко осознавал, называя это свои долгом и своей самой большой одержимостью. Да, об адекватности братьев Довентри могли ходить только легенды. На самом деле, Дэон понимал, что все эти вопросы Лоренса, которые он вдруг решил ему задать, были из-за его нервозного состояния, поэтому старший брат старался на них отвечать, даже если иногда приходилось отвечать полную чушь. Дэон выпрямился и развернулся на стуле, поставив один локоть на пианино и посмотрев на Лоренса, который остановил свою коляску у кровати Дэона. Он наблюдал за тем, как Лоренс, спустив ноги с подставок на пол, крепко взялся руками за подлокотники коляски и напряг их, медленно поднимаясь и перенося центр тяжести на свои ноги, которые сначала дрогнули, но затем крепко встали на пол, но он не спешил убирать руки от коляски и полностью выпрямляться, и Дэону казалось, что он всегда просто боялся делать это в полную силу. Лоренс поднял голову и, потянувшись, взялся рукой за деревянные прутья на кровати, сделав более уверенный шаг, а затем еще один и еще, пока не забрался на кровать, сев поперек нее и вытянув ноги. Дэон не отрывал от брата взгляда, будто видя в нем сейчас что-то еще, кроме подростка, которому требовалось больше времени, чтобы забраться на обычную кровать, чем всем остальным людям. Когда это все началось? Тогда, когда он понял, что брат его раздражает даже больше, чем в детстве? В тот самый день, когда отец подписал завещание и ткнул им в Дэона, словно ножом в спину? Правда была в том, что Фридриху Довентри не нужно было прописывать в завещании это бессмысленное условие, ведь он и так должен был понимать, что Дэон, несмотря на все, что он чувствовал, не отдал бы брата в психушку, чтобы избавиться от него. А если бы и отдал, как много раз уже хотел, просто глядя на него и чувствуя себя паршиво, то в скором времени все равно бы забрал его. Отцу просто хотелось в последний раз будто показать ему, что он беспокоился о Лоренсе больше, чем о Дэоне, или же убедить Дэона в том, что он всегда был нелюбимым. Лоренс часто в ссорах говорил об этом Дэону напрямую, прекрасно понимая, что это завещание было каким-то издевательством и это стоило принять, а не отрицать, как это делал старший брат, который всегда был уверен в какой-то своей выдуманной правде насчет отца. — Я не хочу в психбольницу, — сказал Лоренс после долгой паузы, отчего Дэон быстро моргнул, перестав думать о десяти вещах сразу, как он обычно делал, если все вокруг погружалось в молчание. — Ты не попадешь туда, — бесстрастно проговорил Дэон, видя, каким напряженным было лицо Лоренса, смотрящего куда-то себе на руки, которыми он перебирал край своей белой рубашки. — Я лучше умру, чем попаду туда и проведу там всю свою жизнь. — Я знаю. Но я, кажется, уже сказал, что туда ты точно не попадешь. Тебе пора начать слушать меня, — вздохнул Дэон, но Лоренс так и не поднял на него глаза, только еще больше опустив голову, отчего его лицо скрылось за свисающими к плечам волосами. — Ты ведь просто успокаиваешь себя и меня. Но если она действительно захочет это сделать… Там очень плохо, я точно туда не хочу… — Это все из-за твоего беспокойства, — прикрыв на мгновение глаза, чтобы не раздражаться по пустякам, вкрадчиво объяснил Дэон, перебив его.- Мы уже говорили об этом. А сейчас ты повторяешь мне это только потому, что чувствуешь себя тревожно. Только поэтому, Лоренс. Довентри младший на мгновение задумался, перестав монотонно повторять брату по психбольницу, иногда спотыкаясь на словах, и поднял голову, переведя взгляд на Дэона, который, заметив это, лишь приподнял бровь. — Ты прав. Таблетки просто не действуют, поэтому они продолжают повторять мне это, и мне от этого не по себе. Дэон сжал губы в плотную линию, тихо переведя дыхание и отведя взгляд от брата, у которого сейчас снова было какое-то бредовое состояние, когда он через каждую нормальную фразу нес какой-то полный бред. Он часто слышал «голоса» в своей голове, которые что-то ему говорили и заставляли беспокоиться о любой мелочи, которая ему не нравилась или которую он услышал от кого-то и не мог в последствии выкинуть из головы. Все началось еще в детстве, когда у него, как и у многих детей, появились воображаемые друзья. Тогда он проводил большую часть времени вовсе не в коляске, а на ногах, а еще он почему-то верил, что это именно его воображаемые друзья помогали ему ходить. Иногда он подолгу истерил, когда кого-то из «друзей» не было «рядом», а мать или отец просили его встать на ноги, чтобы сделать упражнения. Тогда у четы Довентри и появились подозрения о том, что с их сыном и в ментальном плане было не все в порядке. Такие истерики случались нечасто, а еще он не был замкнутым в себе и его никогда не преследовала такая тревога, которая часто появляется у него в нынешнем возрасте. Воображаемые друзья с возрастом не исчезли, как у большинства людей, а превратились в голоса, которые Лоренс периодически слышал. Не понятно, что вызывало у Лоренса эти тревожные мании и что ему там в такие моменты говорил его «разум», но, если позволить ему с головой окунуться в это состояние, он действительно какое-то время будет вести себя как сумасшедший и успокоить его будет крайне трудно. Самым интересным было то, что Лоренс понимал, когда был адекватным, а когда начинал терять связь с реальным миром, а еще он четко понимал, когда начинал нести бред. Он понимал, что сейчас ему хотелось сказать что-то совершенно ненормальное, но все равно говорил это и чувствовал себя очень подавленно из-за этого. Эта амбивалентность сводила его с ума еще больше, чем его вялотекущая шизофрения. А еще это было тем, что больше всего злило Дэона в такие моменты, потому что ему не хотелось во все это вникать. В голове Дэона снова заиграла та самая музыка из колыбельной его младшей и покойной сестры, а пальцы снова чесались прикоснуться к клавишам, но он остановил себя, приподняв свои тонкие от природы брови и уставившись на Лоренса внимательным взглядом. Привлекло Дэона именно то, что Лоренс как-то странно осматривал его комнату, а его взгляд был таким осмысленным, что казалось, будто он в ней кого-то искал, только не лихорадочно и панически, а будто понимая, что в ней никого, кроме них двоих, нет, но он все равно продолжал это делать. При этом выглядел Лоренс так, будто к чему-то старательно прислушивался, и то, что он слышал, ему не нравилось. — Лоренс, нет, — четко сказал Дэон, привлекая внимание брата к себе, — здесь только ты и я. Все остальное — неправда. — Но… — Ты не можешь никого слышать, потому что я молчал, а мы здесь одни. — Мне просто кажется, что кресло…- Лоренс с какой-то тревогой в глазах кинул взгляд на свое кресло, присматриваясь к нему. Дэон тоже на него посмотрел, не заметив в нем ничего особенного. — Оно в порядке. — Нет, оно отъехало, и я не смогу встать, — голос Лоренса дрогнул, а его глаза приклеились к креслу, будто ничего другого в комнате и вовсе не было. Дэон буквально на несколько секунд закрыл руками лицо и глубоко вздохнул, посмотрев на Лоренса как-то устало, но все с той же прохладой. — Лоренс, оно стоит на месте… — Нет, я… — …и даже если бы оно отъехало, ты бы все еще мог на него сесть. — А если бы… — И я все еще в этой комнате, Лоренс, ты бы просто попросил меня. Дэон сам поражался своему спокойствию, учитывая то, что его нервы были просто накалены до предела, только не из-за Лоренса, а из-за дарственной и Дакоты Гринсвуд. Когда он был раздражен хоть чем-то мелочным, его очень легко можно было вывести из себя, особенно таким поведением Лоренса, но сейчас Дэон сам удивлялся тому, как ему удавалось держать себя в руках. Лоренс перестал пялиться на свое кресло, тяжело переведя дыхание и вдруг посмотрев на Дэона так, будто бы он понял что-то важное, его взгляд снова на мгновение стал абсолютно нормальным. — Да…- проговорил он так тихо, что Дэон бы не услышал, если бы в этот момент на него не смотрел и не ждал хоть какой-то реакции.- Да, точно, я попросил бы. — Верно. Дэона всегда бесило, когда его в чем-то сравнивали с братом, потому что они были слишком разными. В детстве он эти сравнения переносил особенно болезненно, потому что каждое сравнение казалось ему издевкой, потому что родители считали Лоренса, несмотря на все его очевидные недостатки, идеальным. Дэон всегда видел его какой-то бракованной куклой, у которой были поломки и внутри, и снаружи, но с этой куклой почему-то всегда носились так, будто она стоила целое состояние и была безумно дорогой. С ним, не бракованным и дееспособным, никто и никогда так не носился, поэтому он так не любил эти сравнения, однако их было не избежать, потому что мать всегда говорила им обоим о том, что у них были одни и те же глаза. Больше Дэона раздражало только то, что это было полной правдой, их глаза были одного и такого цвета, повторяя все вкрапинки и цветовые гаммы радужек друг друга. Часто, когда Дэон смотрел в глаза Лоренса, только в глаза и ни на что больше, ему казалось, будто он смотрит на себя в зеркало, только взгляд у него почему-то очень меланхоличный и временами безумный. Дэон понимал в такие моменты, что Лоренс был его братом, что он тоже был Довентри, какой-никакой, он тоже был хозяином этого дома, а значит, он заслуживал такого же уважения, как и Дэон. Это был их дом, и вместе они бы ни за что и никому его не отдали, Дэон это чувствовал. — Кухня… — Что? — не расслышал Дэон, перестав смотреть на свои подрагивающие от нервов пальцы. — Я должен, — Лоренс как-то быстро мотнул головой, отодвигаясь от стены и намереваясь встать с кровати, — я должен пойти и проверить газ. Речь шла о газовой колонке, которая находилась у них на кухне, и Дэон не понимал, с чего вдруг он про нее вспомнил, хотя позже, вспоминая, в каком он был состоянии, все встало на свои места. — Нет, Лоренс. — Мне нужно. — Я уже проверял газ, с ним все в порядке, тебе это не нужно, слышишь? — Но… может, мне еще раз это сделать? — Зачем? Лоренс застыл, не зная ответа на этот вопрос, а Дэон усмехнулся, сумев подавить еще один его зарождающийся приступ. Он всегда вводил его в ступор и заставлял думать этим вопросом, когда Лоренс намеревался с диким желанием что-то сделать. После этого вопроса, понимая, что он не может на него ответить, он обычно отходил на какое-то время, осознавая, что вел себя так из-за своего состояния. И этот раз не стал исключением, Лоренс отпустил руками прутья кровати и снова сел на свое место, расслабившись и попытавшись успокоить дыхание. Дэон не знал точно, сколько вот так просидел в полной тишине, глядя в одну точку, но, когда он пришел в себя, взглянув на Лоренса, он уже спал, лежа на боку и обнимая себя руками. Дэон пару минут на него смотрел, не понимая, когда он вообще успел заснуть, а затем, запустив руку в волосы и заправив их с одной стороны за ухо, встал, одернув свою кожаную строгую жилетку с прикрепленной на груди золотой булавкой. Он собрал лежащие на пианино листы бумаги в кучу, бездумно кладя их друг на друга, а затем вытащил из кармана брюк сигареты и спички. Прежде чем выйти в коридор и закурить, он последний раз кинул на взгляд на копию завещания, которое лежало поверх прочих документов и дарственной. Завещание, в котором не было никакого намека на то, что Фридрих Довентри всю жизнь хранил секрет о своей якобы дочери от какой-то первой любви. Завещание, в котором ярко выделялись всего два имени. Их имени.