Глава 47
5 сентября 2017 г., 19:25
1901 год.
«Возможно», — ответила Дакота Гринсвуд на вопрос дворецкого дома Довентри о том, сможет ли она выждать еще один день для своего визита, потому что хозяин дома, Дэон Довентри, отсутствовал в тот день, когда она снова постучала в массивную дверь черного цвета. И она ушла, прекрасно зная о том, что Дэон Довентри покидает свой дом только в самые особые случаи, и все гадая, что стало причиной его отъезда. И двери дома на Тисовых холмах навсегда закрылись для нее в тот день.
С наступлением ночи в Довентри всегда становилось тихо. Будто кто-то выключал у жизни звук: все замирало в звенящей тишине, пропитанной самыми разными эмоциями. Все ночи в доме на Тисовых холмах были разными, но их все объединяла всепоглощающая тишина: не слышно было, как передвигается по дому на своей коляске Лоренс Довентри — пол под его инвалидным креслом не скрипел, а стены не дрожали, если он вдруг решал с силой закрыть за собой дверь в одну из комнат и, тяжело дыша, проехать прямо к окну, из которого он подолгу смотрел на холмы, по ночам всегда укутанные в туманы; не слышно было от природы тяжелых шагов старшего из рода Довентри, даже когда он не спеша проходил по коридору третьего (самого «шумного» и скрипящего) этажа, сцепив руки за спиной и задумчиво, все с тем же серьезным и немного грустным выражением глядя на Рэдхилл, его наследие, которым он не чувствовал ни малейшего желания управлять. До Довентри не доносились звуки города, и даже та проезжающая мимо холмов машина была слишком тихой, чтобы проникнуть в стены дома и отвлечь внимание Дэона или потревожить чуткий сон Лоренса. Ночи в Довентри были особые, страшные, потому что настолько тихо было только в опустевших и давно покинутых домах.
В ту самую ночь в Довентри тоже было тихо, по-особенному тихо, если не считать грозу, слишком раннюю в этом году, ударившую с первой молнией прямо с февральского неба. Лицо Дэона, обычно строгое и будто замершее, за последнюю неделю приобрело какую-то заметную тяжесть, и никто из оставшейся в доме прислуги не знал, с чем это было связано: с той странной незнакомкой, которая впервые постучала в двери особняка Довентри полтора месяца назад; с Лоренсом, которому несколько дней назад снова стало хуже, что закончилось еще одной попыткой покончить с собой; или же с тем, что Дэон практически ни с кем не говорил, подолгу запирался в своем кабинете и мог целый час или даже больше стоять рядом с комодом в гостиной на третьем этаже, иногда проводя по нему руками и всматриваясь в него таким болезненно-серьезным выражением, что его глаза буквально не выдерживали и начинали слезиться, а челюсть заметно подрагивать от напряжения. Ну, или же его глаза слезились не поэтому.
«Прости, что не верил тебе, когда ты говорил мне об этом»
Некоторое время назад в Дэоне поселилась какая-то неконтролируемая злость. Нет, он, конечно, контролировал ее при других и в очередной стычке не бил Лоренса по щеке (чтобы привести в чувства) сильнее обычного, но он не мог контролировать ее наедине с собой. Он не мог ее усмирить. Не мог перестать дышать так тяжело и сорванно. Не мог перестать подолгу смотреть в одну точку, скидывать все вещи со стола, вытаскивать из шкафов и отправлять на пол всевозможные документы в поисках чего-то, что еще мог скрыть от него отец при жизни и продолжать это делать уже мертвым, Дэон не мог перестать раздражаться и болезненно реагировать на то, чего больше нет, кого больше не существовало. Он злился. Он неимоверно, ужасно, просто до трясучки злился и не знал, как это лечить и было ли от этого вообще лекарство.
«Ничего. Ты забыл. Ты просто все забыл, каждый тот раз. Тебе трудно было поверить в подобное. Я это понимал, — отвечал тогда ему Лоренс, глядя на Дэона с выражением глубокого понимания и каким-то состраданием. Дэону это не нравилось, но он понимал, что по-другому Лоренс просто не умел. Он ведь был эмоционально слаб* и легко поддавался из-за этого довольно своеобразной паранойе, за чем Дэон наблюдал с полным отрешением и иногда раздражением, не зная, что он и сам болен подобной болезнью*. Выражение на лице Дэона изменилось именно с того времени, немного ранее этого самого разговора. Лоренс уже забыл, как долго не видел, чтобы Дэон улыбался, хотя у него была очень красивая улыбка, лучше и приятней, чем у многих других людей.- Ты злишься на меня? Хотя… наверное, это глупый вопрос. Конечно же злишься».
Дэон избавился от того самого комода, мимо которого он всегда проходил с каким-то колющим чувством в сердце**. Он избавился от него насовсем, практически в одиночку, спустив его по лестнице на третий этаж (оставив несколько внушительных царапин и повреждений на ступеньках) и приказав прислуге избавиться от этого «барахла». Дэон вспомнил все в один миг. Не было никаких «намеков» и всплывающих в памяти отрывков из детства, не было никаких «реалистичных снов». Он просто вспомнил в один совсем не прекрасный день, стоя на кухне и помешивая сахар в кофе. За все те дни, проведенные в эмоциональном стрессе, раздраженности и злости из-за Дакоты Гринсвуд и страха потерять с.в.о.й. дом или же брата, психика Дэона просто дала сбой и выпустила в его память образ его отца, тот самый, настоящий образ, который он предпочел забыть с тех самых пор, как рассек голову об угол комода, после того как потерял равновесие из-за удара отца. Сложно было описать, какого это было — жить будто в забвении все это время, только иногда испытывая какую-то странную и будто бы ни на чем не основанную ненависть к отцу, которого вроде как уважал и любил, а затем, словно по щелчку, все вспомнить, разбив любимую кружку и ошпарив руку горячим кофе.
«Нет, не злюсь, — честно сказал Лоренсу тогда Дэон.- Я не злюсь на тебя за то, что он никогда не поступал так с тобой».
Дэон зажмурил глаза на мгновение и глубоко вздохнул, снова их открыв и посмотрев на закрытую дверь кабинета, которая казалась сейчас черным, нечетким пятном из-за того, что свет настольной лампы был направлен только на аккуратно прибранный стол, за которым сидел Дэон. В комнате же было совсем не прибрано: все документы, которые Дэон недавно, будто в каком-то припадке доставал из ящиков, как и сами ящики лежали на полу, а двери шкафов так и не были закрыты. Старший Довентри, еще немного просто слушая, как тиканье его наручных часов вместе с каплями дождя, ударяющими в окно, прерывают эту давящую тишину, все-таки встал, не выдержав, и медленно подошел к окну, с минуту пытаясь вглядеться во тьму, а затем открыл его, впустив в комнату леденящий кожу гром и завывание ветра. Дэон сглотнул и пальцем отогнул ворот своей белой рубашки, затем и вовсе расстегнув первую пуговицу.
«Отец всегда ненавидел меня. Неудивительно, что он никогда и ничего не упоминал о Дакоте Гринсвуд. И ведь он знал, что она придет. Да, разумеется, ты все знал, — подумал Дэон, и нервная усмешка скользнула по его лицу, после чего его челюсти снова с силой сжались, а кадык дернулся.- Ты все знал, но никогда бы не сказал мне об этом. Ведь ты понимал, что я присвою этот дом себе. Не-ет, ты не мог этого допустить».
Капли дождя попадали в комнату и падали Дэону прямо на лицо, но это вовсе не успокаивало и не остужало его пыл. Хотя нельзя было сказать, что ему сейчас требовалось успокоение. Он был достаточно спокоен по сравнению с предыдущими днями, за исключением небольшой нервозности, которая отдавалась еле заметной дрожью в пальцах и каплями пота на взмокшем лбу, но все это было простительно человеку, который внутри свыкся с совершенно ненормальной мыслью.
«Твое отношение, завещание, условия моего распоряжения наследием, Лоренс — все это в итоге должно было вести к этому. К Дакоте Гринсвуд и моему полному повиновению, — Дэон так же медленно вернулся за свой стол, прислонив руку ко лбу и приковав взгляд своих зеленых проницательных глаз к одному-единственному документу, лежащему на столе.- Вот только все не так просто. И Лоренс старательно портит твои планы».
Душа Дэона буквально кричала, но он сам не издал ни звука, все больше и больше погружаясь в себя. Его глаза за всей их строгостью и тяжестью взгляда отчаянно просили о помощи, кого — неизвестно, потому что Дэон вообще не верил в то, что ему хоть кто-то мог помочь. Все стало слишком очевидно за последнее время, и эта проклятая ночь — она становилась последней ничтожной каплей, которая в итоге потопит его корабль.
Он знал, что все складывалось совсем не так, как предполагал его отец. Он не учел то, каким был его старший сын, какое безумие скрывала его душа, он также и не знал своего младшего сына, не сумев разглядеть в нем человека, который прекрасно понимал, что был ненормальным, а это всегда страшнее обычной неосознанной шизофрении. Он оставил это Дэону, который, в отличие от него, все понимал. Который знал. Который жил с этим каждый день, и каждый день, глядя в глаза брату, он не был уверен в том, что, когда он отвернется, Лоренс не схватится за лежащие в ящике ножницы и не перережет себе шею или вены. Жизнь и собственная неадекватность тяготили Лоренса. От отчаянности, неудачных попыток от усиливающейся паранойи и громких голосов в голове он становился все более агрессивным по отношению к себе. Дакота Гринсвуд, усугубившая положение, представлялась ему каким-то дьяволом, шепчущим ему страшные вещи во сне, и с каждым днем он все больше боялся, что однажды Дэону все-таки придется смириться, и в этом случае на одного сумасшедшего в этом доме станет больше. Или же он никогда не смирится с этим, и однажды Лоренс попадет в психбольницу, а так он уже не сможет… он никогда не сможет…
Несколько дней назад Дэон буквально поймал Лоренса за секунду до того, как он упал с главной лестницы. Дэон понимал, что это не было случайностью или неаккуратностью, Лоренс специально подъехал к краю лестницы, взялся за перила и ступил на ступеньки, чтобы в итоге потерять равновесие и упасть. Дэон и сейчас чувствовал эту тяжесть на своих руках, тяжесть сопротивляющегося тела, которое он сдерживал с каменным лицом и стиснутой челюстью, ненавидя Лоренса в такие моменты. Он будто издевался над ним, проверял, провоцировал, чтобы проверить, отпустит или нет.
И, разумеется, это было неправдой.
И Дэон это понимал.
Он просто не знал, что ему с этим делать.
«Помоги мне. Ты знаешь как. Помоги мне»
Лоренс постоянно повторял это. Ни одной истерики не обходилось без этих слов, и Дэона это все больше съедало изнутри, потому что его брат просил о помощи, которую он не мог ему предоставить. Он просто не знал как. Все это время Дэон скрывал от прислуги свою беспомощность и злился на Лоренса за его просьбы, пока однажды наконец не понял. И это осознание разрушило всю его жизнь.
Как и Дакота Гринсвуд.
Чью улыбку Дэон видел, казалось, каждый раз, когда закрывал глаза. Даже сейчас: она кривила свои губы в его сознании, а Дэон кривил свои, и его улыбка уже мало напоминала улыбку, она больше походила на какой-то оскал, который не первый раз за вечер и ночь появлялся на его лице. Сейчас, когда в доме было совершенно тихо и ни один посторонний звук не мог ему помешать (не считая грозы, которую Дэон просто пропускал мимо ушей), он начинал ненавидеть Дакоту Гринсвуд всем своим сердцем за то, что она заполняла всю эту тишину, которая по праву принадлежала ему. Он искренне ненавидел эту девушку, которую, несмотря на все документы и факты, все-таки не мог признать своей сестрой. У него была только одна сестра — Констанция, Конни, родившаяся и умершая в этом доме еще будучи ребенком. И Дэон до сих пор считал это каким-то знаком, судьбой, потому что этим домом мог управлять только Дэон, а принадлежать он мог только ему и Лоренсу. Он был только для них двоих, и если Дэон был оболочкой особняка, его стенами, скрипящим полом, старыми картинами, бесконечными комнатами и длинными коридорами, то Лоренс, несомненно, был его «душой», внутренностями, атмосферой, которая была такой же ненормальной, безумной, стихийной, как и он сам. Этот дом стал особенным именно в тот момент, когда им стали владеть братья Довентри, сделавшие его таким. А Конни… Конни была другой, и жить она осталась только в той мелодии, которую Дэон играл часами, входя в какой-то транс, чтобы окончательно не сойти с ума.
Дэон засмеялся.
«Не сойти с ума, — мысленно проговорил он, задержав на губах эту нервную улыбку, которая совершенно не сочеталась с его серьезными глазами, прикованными к большому перстню на одном из его пальцев.- Чума уже давно забралась глубоко под кожу, и я сам распространяю ее по телу».
Дакота тоже была другой. Она не была «одной из них», она даже не была на них похожа. Она бы никогда не сумела понять этот дом, стать его частью, по-настоящему присвоить его себе. Этот беловолосый дьявол намеревался не только разрушить их с Лоренсом жизни, но и разрушить этот дом одним своим присутствием.
Молния, ударившая где-то далеко между холмов, на мгновение осветила лицо старшего Довентри, бледное и напряженное, строгость на нем мешалась с дикой усталостью, злость — с отчаянием. Его красные глаза медленно скользили по кабинету, цепляясь за какие-то маловажные вещи. По правде говоря, практически все сейчас казалось абсолютно неважным. Все, что когда-то имело цену, в один момент могло попросту ее утратить.
— Все, что по-настоящему важно, сейчас находится в этом доме. И это у меня никто не отнимет, — тихо проговорил Дэон будто самому себе, чтобы слышать, имея в виду явно не то барахло, то лежало сейчас на полу, и вовсе не старый чайный сервиз «Мадонна», и не фамильные картины с новым пианино прекарсной работы.
Довентри прикрыл глаза, с силой надавив пальцами на веки, и сделал глубокий вдох, почувствовав, что воздух в комнате, не смотря на открытое окно, был до невозможности спертым. Дэон мало спал в последнее время. Он просто отчаялся спать, потому что каждый раз ему снится одно и то же: невероятно странный сон, осадок от которого преследует его вот уже несколько недель. Во сне он видит себя еще совсем ребенком, стоящим в одной из комнат их фамильного особняка, а еще свою мать, как всегда ухоженную, с красиво убранными назад волосами и в одном из ее прекрасных длинных платьев, с тугим корсетом на талии, кладущую черные и красные розы ему под ноги. А он смотрит ей в глаза, не понимая, зачем она это делает, и по дому в этот самый момент проносится жуткий грохот, словно он «трещит по швам». И весь сон Дэона преследует такое тяжелое и невероятно неприятное ощущение, которое, проснувшись, не получается сглотнуть, как ком в горле, или же прогнать, как какую-нибудь ненавязчивую мысль. И он не хотел больше это видеть, потому что с каждым разом от этого сна ему становилось еще более не по себе. Это, однако, не помешало ему заказать три больших букета красных роз и велеть поставить их в комнату матери. Признаться, он сам не знал, зачем так поступил. Он сделал это в тот самый день, когда перебрал с алкоголем, пытаясь избавиться от страшной мысли, которая поселилась у него в голове.
Сейчас он не пытался ее прогнать, ведь проще было прогнать отсюда Дакоту Гринсвуд, чем-то, что порой рождается у человека в голове.
«Этот дом… этот дом всегда будет моим»
Дэон буквально проклинал эту ночь, потому что она отличалась от остальных. Каждая ее минута давалась ему тяжело и стоила огромных усилий, как и попытки унять злостную дрожь в пальцах. Или же она была вовсе не от злости.
Открыв глаза, в которых вдруг пропала усталость, Дэон поднял голову, прислонившись затылком к спинке кресла, и поднес к своему взгляду документ, который он до этого читал, кажется, сотню раз, и его содержимое от раза к разу никак не менялось, напоминая старшему Довентри, что это вовсе не было сном. Сейчас же он не стал в который раз перечитывать дарственную, просто зацепившись взглядом за выделяющиеся фамилии и размашистую подпись своего отца, которая всегда занимала весь угол на документах. Дэон выпрямился, продолжая смотреть на документ, а второй рукой нащупав на столе коробок спичек, достав из него одну. В кабинете послышался тихий звук черкнувшей о шероховатую поверхность спички, после чего Дэон поднес ее к краю дарственной, которая вспыхнула огнем прямо в его руках. Он смотрел на то, как причина его кошмаров просто сгорала сейчас в этом огне, как огонь настиг подпись его отца, все упомянутые фамилии и ненавистное Дэону имя, как все это превращалось в пепел, падая на пепельницу, лежащую прямо под рукой Дэона. Ни один мускул на его лице не дрогнул, разве что один уголок его губ чуть-чуть пополз в сторону, но всего на мгновение, после чего лицо Дэона снова приняло то самое, прежнее выражение.
Он убедился, что копий дарственной не было, он перерыл весь дом, но ничего так и не нашел. Единственный документ, который как-то связывал этот дом и братьев Довентри с Дакотой Гринсвуд, исчез, сгорел дотла, и Дэон бы даже посмеялся, если бы не был так зол. Он какое-то время молча смотрел на пепел, лежащий в пепельнице, все еще чувствуя неприятный запах гари в воздухе, а затем быстрым и резким движением смахнул ее со стола, и она с грохотом упала на пол, покатившись к шкафу. Ручка первого ящика стола звякнула о кольца Дэона, когда тот с силой его открыл, достав оттуда заранее подготовленный шаблон документа. Взяв первое попавшееся перо и обмакнув его в чернила, Дэон Довентри принялся что-то быстро и с каким-то остервенением писать на этом шаблоне, склонившись над столом всем телом. Его сердце забилось громче и чаще, буквально отскакивая от грудной клетки и застревая где-то у него на уровне кадыка, из-за чего к горлу подступала тошнота, которую Дэон тщательно прогонял, но из-за сбившегося дыхания его мутило еще больше.
«Они хотят отнять у меня все. Все то, что принадлежит м.н.е. Они хотят отнять мой дом. Они хотят отнять Лоренса и мое самоуважение. Но я никогда не позволю кому-то другому сделать это, — проносилось у Дэона в мыслях, пока он, не отрываясь от документа, большим и красивым (даже в таком нервном и злостном состоянии, в котором пребывал Дэон) почерком быстро выводил целые слова, напряженным взглядом бегая от строчки к строчке.- Родиться в этой семье… было непростительно глупо. И пусть это уже случилось, я никогда, черт возьми, не стану играть по отцовским правилам и не позволю кому-то диктовать мне, что делать. Подавись своими условиями, Дакота Гринсвуд, ты никогда не достанешь ни меня, ни кого-либо еще из этой проклятой семьи».
— Будь она проклята, эта семья. И этот дом, — вырвалось у Дэона вслух, после чего он тихо посмеялся, что вышло скорее нервно и отчаянно и вообще мало походило на смех.- Будь проклят весь этот чертов дом! Будь он проклят, черт возьми, но он никогда, никогда не достанется кому-то еще. Он навсегда будет моим. Он навсегда будет принадлежать только Довентри. У него всегда будут хозяева, — практически шепотом произнес последнюю фразу Дэон, выпрямившись и поставив на документе последнюю подпись, такую же размашистую и занимавшую весь угол, как и у его отца.
Дэон вышел из кабинета, перешагнув через все то, что препятствиями лежало на полу, оставив завещание на столе, завещание, в котором было четко сказано, что он, Дэон Довентри, именем старшего наследника рода Довентри, единственных владельцев особняка на Тисовых холмах, завещает этот особняк Дэону и Лоренсу Довентри посмертно, и воля его не должна быть нарушена.
Что-то произошло в поместье Довентри в тот момент, и, разумеется, Дэон не мог этого почувствовать, поскольку весь он и все его мысли были отданы совсем другому. Нет, на самом деле, нельзя было сказать, что Дэон думал о чем-то конкретном, когда медленно отворял дверь в комнату Лоренса, еле сдержавшись, чтобы не постучать в нее несколько раз, как обычно. Такое ощущение, что его голова сейчас была абсолютно пустой, но невероятно тяжелой и разрывающейся от тупой боли, и было неизвестно, была ли эта боль реальной, или же Дэон ее выдумал в порыве кричащего внутри страха и отчаяния. Он медленно приближался к кровати Лоренса, отодвинув по пути коляску, которая перегородила ему путь, будто зная, что он собирался сделать. В комнате было не так темно, как в кабинете, в котором был Дэон, поскольку Лоренс никогда не спал со сдвинутыми шторами, всегда открывал их и давал хоть какому-то свету зайти в комнату, поэтому Дэон отчетливо видел лицо младшего брата и то, как мирно он спал, выгнув шею и повернув голову прямо ему навстречу. Его грудь медленно поднималась и опускалась, а ресницы немного подрагивали, как если бы он видел во сне что-то динамичное и непременно хорошее, в отличие от его собственной жизни. Дэон еле сглотнул застрявший в горле ком, не отрывая от Лоренса глаза, и аккуратно опустился на его кровать.
Он тянул.
Он клялся себе, что не будет тянуть, но он тянул и сам ненавидел себя за это.
Просто Лоренс… он спал так спокойно и умиротворенно, будто ничего этого не происходило сейчас и уже не произойдет, и Дэону хотелось, чтобы все так для него и оставалось. Ему вовсе не хотелось быть тем, кто это прервет, не хотелось делать этого с ним.
Дыхание старшего Довентри дрогнуло, и он быстро поднес руку ко рту, закрыв его и впившись ногтями себе в щеку. Маска злости и ненависти на его лице на какое-то время дала трещину, а затем и вовсе разрушилась, когда он, сидя на кровати брата и глядя на то, как он спит, закрывал себе рот рукой и пытался смахнуть с глаз мешающие ему видеть слезы. Он чуть было не сломался в этот момент, чуть было не поддался истерике, ведь впервые за долгое время плакал, а стоило выпустить одну слезу, как внутри все вдруг задрожало, даже руки, которые он спустя несколько минут, наконец, оторвал от лица, посмотрев на них с каким-то осуждением. Дэон снял с пальцев все свои перстни, сложив их на прикроватную тумбочку, а затем поднес руки к шее Лоренса, еще немного поколебавшись.
Самым сложным оказалось коснуться его шеи. Обхватить ее своиви большими руками и сжать, что есть силы, чтобы это было быстро и менее мучительно. Самым сложным был вот этот первый шаг — первое прикосновение, потому что после него руки Дэона сами стали сжиматься сильнее, все больше соединяя пальцы на худой шее младшего брата. По крайней мере, именно так Дэон и думал. На самом же деле, самое сложное еще ждало его впереди. Ведь самым сложным было не отпустить вдруг его шею, не разомкнуть побелевшие от напряжения руки, когда Лоренс открыл в панике глаза и задергался всем телом, обхватив руками руки Дэона и нелепо царапая их, стараясь как-то убрать от себя.
— Тш-ш-ш, тише, все хорошо, Лоренс, — вполголоса произнес Дэон, подняв глаза и стараясь на Лоренса не смотреть. Сдерживаться в этот момент у него совершенно не получалось. Слезы текли по его щекам, медленно и мучительно стекали вниз и падали на его руки, и, чем больше Лоренс вырывался, хватая ртом воздух, тем сильнее сбивалось у Дэона дыхание, тем больнее и невыносимее было сжимать его шею.
Прошло еще несколько секунд, после которых Лоренс, будто поняв, что происходило и к.т.о. сидел рядом с ним, прекратил вырываться и дергаться и внезапно перестал царапать запястья Дэона. Старший Довентри почувствовал, что на его руки, прямо на кисти и пальцы, легли руки Лоренса, которые обхватили их с двух сорон и держали вместе, будто чтобы помочь Дэону не расцепить их, если он вдруг сорвется. Из-за этого Дэон опустил глаза вниз, чтобы убедиться, что ему это не кажется, и, когда он увидел мирно лежащего Лоренса, который держал руки на его руках и смотрел ему прямо в глаза, отвести взгляда он больше не смог.
— С… спасибо, — практически одними губами, еле слышно прошептал Лоренс, и Дэон, услышав это, только сильнее сжал губы, из-за чего они превратились в тонкую побелевшую линию, а слезы побежали по его щекам быстрее, падая и на руки Дэона, и Лоренсу на лицо.
Дэон понял, когда именно умер его младший брат. Он почувствовал это своими руками, когда его шея перестала лихорадочно пульсировать, а руки Лоренса совсем ослабли и сползли с рук Дэона на подушку рядом с его лицом. Минуту назад Дэон дождаться не мог момента, когда наконец перестанет сжимать руки на его шее, а сейчас он просто не мог ее отпустить, склонив голову и сидя вот так с минуту, если не больше.
«Все кончилось… все… ты должен… ты единственный мог»
Внутренние уговоры подействовали только с третьего раза, и Дэон, подняв голову и сморгнув застывшие в глазах слезы, медленно разомкнул руки на шее Лоренса, впервые посмотрев на лицо своего мертвого брата. И увиденное поразилло его. Так сильно, что он закрыл рукой глаза, уже не боясь, что кто-то услышит его сорванного дыхания или плача навзрыд. Он коснулся лбом его груди, опустившись телом вниз, будто чтобы проверить, не услышит ли он биение его сердца, ведь Лоренс выглядел точь-в-точь, как за секунду до его убийства. Он будто спал, легко закрыв глаза, немного приоткрыв губы и полностью расслабив лицо с выражением полного умиротворения. Будто ничего не было. Будто он все еще был жив.
— Я сдержал слово, Лоренс, — проговорил отстраненным голосом Дэон, отстраняясь от груди Лоренса и аккуратно убирая руки с его подушки, вытягивая их вдоль тела и накрывая одеялом, как и его ноги, которые он раскрыл, вырываясь. Дэон с горечью осознал, что он все-таки сам приковал себя к своей инвалидной коляске.
Поправив длинные волосы Лоренса (сам не понимая зачем), Дэон коснулся тыльной стороной ладони его щеки и, наклонившись, ненадолго прислонился губами к его лбу, после чего поднялся, побыстрее отвернувшись и протерев слезящиеся глаза, которые никак не хотели униматься. Выходя из комнаты, Дэон пнул инвалидную коляску, отчего она с грохотом повалилась набок, а одно из колес, кажется, замерло в бесконечном беге. В груди болело. Было больно даже просто дышать, хотя это была совсем не физическая, не телесная боль. Его руки руки перестали подрагивать, а взгляд стал еще более отрешенным, пускай и блестящим из-за слез, которые Дэон утер рукавом рубашки, громко переведя дыхание. Ему казалось, что после этого ему станет намного легче все закончить, однако тяжелый груз как и висел в его душе до этого, так и висел и сейчас, похоже, этот груз принадлежал только ему, и только он сам мог от него избавиться.
Злость внутри Дэона только усилилась. Он ненавидел все на этом свете за то, что ему пришлось убить собственного брата. Он ненавидел самого Лоренса за то, что он просил его именно о такой помощи, от которой Дэон все время отказывался. В конечном итоге, ему пришлось это сделать. Он убил Лоренса. Конечно, Дэон понимал, зачем он это сделал. Лоренс не прожил бы без него и дня, он и с ним был уже мертв, каждый раз стараясь сбежать от него в могилу. Он слишком страдал. Но сути это не меняло. Дэон убил собственного брата.
Иронично, но именно с помощью Лоренса и его бесконечных просьб Дэон смог понять, что ему делать. Он осознал, как закончить все то, что началось без его ведома, он понял, что делать с наследством, с домом, с Дакотой и с самим собой. Когд-то Дэону казалось, что он на это был просто не способен. Сейчас же он понимал, что каждый человек способен на убийство, разница была только в том, что внутри каждого человека были рычаги, которые его удерживали, и кто-то мог держать эти рычаги всю свою жизнь, а кто-то ломался, поддавался обстоятельствам или же искушению. Сейчас Дэон понимал, что мог пойти на убийство, и, ей-богу,
зайди Дакота Гринсвуд в ту ночь в особняк Довентри,
она непременно была бы уже мертва.
Ведь Дэон и раньше думал об этом. Думал, что можно было просто устранить ее, если бы он «был на это способен». Но он все равно не пускал ее в дом, не виделся с ней, не испытывал свое терпение.
И в любом случае,
в смерти Лоренса не было ее вины.
Дэон не винил ее даже в своей смерти. Этот беловолосый дьявол был виноват только в покушении на поместье, которое всегда будет принадлежать только Довентри.
С наступлением ночи в Довентри всегда становилось тихо. Тихо было и в ту самую трагичную ночь, поскольку даже пол не скрипел под Дэоном Довентри, когда он шел своим тяжелым, пускай и медленным шагом от комнаты Лоренса к главной лестнице. Дэон всегда ее любил. Она была массивной и красивой, и сверху можно было увидеть весь холл, кухню, коридоры и картины, висящие на каждой стене. Молния, озарившая на мгновение весь холл, будто специально для Дэона, который решил в последний раз взглянуть с такого ракурса на свое любимое место, привела старшего и уже единственного Довентри в чувства, и он дернулся, моргнув и найдя рукой на полу веревку. Он приготовил все еще вечером, когда отпустил прислугу и когда заснул Лоренс. Поэтому это не отняло у него много времени, он не успел о многом подумать. О том, о чем уже не стоило размышлять.
Дэон сел на перила, расправив веревку и спокойно надев на шею петлю, поправив после этого волосы, похоже, машинально. Он затянул петлю посильнее, почувствовав, как она неприятно вдавилась в шею, и замер ненадолго. Его дыхание полностью успокоилось, а слезы высохли на щеках, из-за чего его лицо снова приобрело то самое серьезные, болезненное и немного уставшее от всего выражение. Красивые, но строгие зеленые глаза, которые стали такими еще в детстве Дэона, еще раз обвели холл. В этот самый момент Дэон почему-то вспомнил улыбку Дакоты Гринсвуд. Ту самую, которая так четко отпечаталась в его памяти. А еще свой недавний сон. И почувствовав мнимый, но такой глубокий аромат роз, словно ими была уставлена вся лестница, Дэон закрыл глаза и расслабился, откинувшись спиной назад, потеряв равновесие и упав с перил вниз.
Было не слышно даже, как у последнего наследника Довентри хрустнула шея и как скрипнули перила, выдерживая собой его вес.
В эту ночь в Довентри было тише обычного.
И время вело себя по-другому. Оно отчаянно сходило с ума, пока все-таки не остановилось.
***
2012 год.
Он смотрел на дом, как на произведение искусства. В его взгляде определенно присутствовал какой-то восторг, хотя потрясен он был не самим домом, а, скорее, тем, что он все-таки смог его найти. Вот так внезапно. Неизвестно, чем именно полузаброшенный и старый особняк, стоящий высоко на Тисовых холмах и выглядящий явно не приветливо и не уютно, смог привлечь взгляд подростка, который, уткнув глаза в мокрый асфальт и натянув на голову промокший насквозь капюшон толстовки, с угрюмым лицом проходил мимо. Что-то заставило его остановиться, что-то совершенно необъяснимое, потому что на улице он был совсем один из-за того, что дождь лил как из ведра, а еще он слонялся по окраине, не желая заходить в самую глубь города, потому что чувствовал, что ему там не было места, и заставлять себя терпеть эту неприязнь внутри он не хотел. Когда же он поднял глаза, а затем и голову, чтобы рассмотреть нависающий над ним особняк, его сердце, кажется, пропустило удар. Он замер вот так, не смея даже шелохнуться, потому что ему казалось, что в этот самый момент дом тоже на него смотрел, рассматривал, прямо как он рассматривал весь этот особняк завороженным взглядом — он это всем своим нутром чувствовал. Капли дождя падали ему на лицо, а ветер сорвал с его головы капюшон, из-за чего дождь еще больше намочил его волосы, моментально прилипшие к лицу и скрывшие собой выразительную и какую-то безумную улыбку. Сейчас он просто не мог перестать улыбаться, ведь он сразу же узнал этот дом. Он понял, что все это время он был в поисках именно этого дома.
— Я повсюду тебя искал, — разрушил тишину подбежавший к нему парень. Он поднял свой зонт и над его головой тоже, не понимая, почему он так и не спрятался от дождя, да еще и капюшон толстовки снял.- Договаривались же встретиться с обратной стороны, я тебя обыскался! В любом случае, похоже, надо отсюда валить. Я пытался найти что-то, но… Джил? Ты слушаешь, Джил?
Джил не слушал, и Тайлер это понимал. Его лицо выглядело слишком увлеченным, а во взгляде сверкала такая искра, которую Тайлер, должно быть, никогда еще не видел. Нет, Джил, конечно, был безумным. До мозга его костей. Но сейчас что-то явно утащило его за собой и вдруг вызвало на его лице ту самую улыбку, которая служила для Тайлера сигналом того, что игра стоила свеч.
— Что это? — спросил Джил, вдруг подняв руку и вытянув ее немного вверх, указав пальцем на большой, темный особняк, на который Тайлер сразу же посмотрел в каком-то ступоре.
— Это… местные называют его особняком Довентри. Бывший дом семейки основателя города.
— Хорошо. Теперь он будет нашим домом, — только и ответил Джил, на что Тайлер пораженно дернул бровями. Тайлера не удивил сам дом: да, он выглядел довольно эксцентрично по сравнению с теми, в которых они жили до этого, но в этом был свой смысл. То, что по-настоящему его удивило, так это голос Джила, который заявил об этом так, будто не оставлял права на какие-то сомнения.
— Отлично, — решил не спорить Тайлер, усмехнувшись. Услышав это, Джил двинулся прямо к дому, взбираясь по мокрой траве, которой поросла каменная дорожка, на холм. Тайлер шел прямо за ним, не отрывая глаз от дома и все еще стараясь укрыть зонтом и себя, и Джила.- А если он чей-то? Не думал об этом?
— Брось, Тайлер, разве ты видишь, чтобы в этом доме кто-то жил? — кинул через плечо Джил, отворяя скрипящие ворота. Тайлер подумал, что это справедливо, поскольку дом действительно выглядел так, будто про него все уже давно забыли. И все-таки было в нем что-то… по крайней мере, Тайлер мог понять, почему этот дом настолько привлек Джила.- В любом случае, отныне мы хозяева этого дома.
С этими слова Джил распахнул дверь в особняк, с каким-то удивлением заметив, что дверь и сама ему будто поддалась, хотя и выглядела массивно и тяжело. В тот самый момент Джилу даже показалось, что этот дом сам впустил их с Тайлером внутрь.
Будто все эти годы провел в ожидании своих хозяев.
Примечания:
*«Эмоциональной слабостью» и «болезнью» Дэон считал «эмпатию»;
** Дэон действительно избавился от комода, что всегда стоял у выхода из гостиной на третьем этаже, и больше на его месте ничего не стояло. Этот самый комод на пустом месте по-прежнему видят Ноэль, Джил и Тайлер, принимая его за реальный, потому что он привязан ко времени, что «замерло» в Довентри и является неотъемлемой частью дома.
