Потерянный рай.
4 декабря 2016 г., 19:56
banks – before i ever met you
***
Смотреть на себя в зеркало после ванной стало моей некой больной привычкой – сакральным ритуалом – с тех самых пор, как я пошла в третий класс средней школы. Это успокаивает меня и немного приводит в чувства. Хотя не думаю, что для девушки не свойственно подолгу крутиться перед зеркалом и рассматривать своё тело со всех сторон. Разве что я, в отличие от всё тех же «нормальных», постоянно экспериментировала со своей внешностью: прокалывала, разрисовывала, даже оставляла порезы. Но никогда не делала того, что могло быть заметно, если не присматриваться – слишком уж сильно родители дорожат естественной красотой своих детей, чтобы позволять им «разрушать» её. К семнадцати годам мои своеобразные «пробы пера» завершились окончательно – это было весело, однако я кажусь себе наиболее прекрасной, когда моё тело в нынешнем состоянии: Когда во впадинке на животе сверкают два вертикальных кристаллика, а на левой груди в искусственном свете комнатного светильника мутно блестит металл микроштанги, декорированной под солнечный круг; когда по линии чуть выпирающей тазобедренной кости на правом боку идёт череда маленьких угольно-чёрных узоров – филигранная работа настоящего мастера; и даже когда на бёдрах белеют едва-заметные следы от порезов – шрамы, которые никогда не заживут – пусть их и плохо заметно, если не изучать мои ноги, приблизившись к ним вплотную. Рука скользит по ярёмной впадине: раньше в том месте тоже был прокол – небольшой микродермал, который пришлось снять, потому что он был слишком заметен. Подушечки пальцев проводят по металлу микроштанги на соске и опускаются к татуировке. Всё вместе – это моё тело. Тело, которому с помощью кружевного белья и модной одежды я делаю красивую упаковку. Не для чего-то конкретного – просто для того, чтобы в конечном итоге полюбить себя чуточку сильнее. Ногти цепляются за красное кружево, под которым исчезает самый край татуировки. – … Я вернулся, Кая! Свидание сорвалось, вот и пришлось вернуть… ся… Прежде, чем успеваю коснуться шрамов на бёдрах, дверь в мою комнату шумно приоткрывается. С абсолютно нечитаемым выражением лица брат застывает на пороге, осматривая меня, от неожиданности повернувшуюся к нему всем телом, с головы до ног. – Прости, я совсем забыл постучать! – Полыхнувшие алым щёки Рёты и его сбивчивая, взволнованная речь вынуждают меня чувствовать приятное покалывание в сердце. Меня захватывает мысль о том, что пусть и случайно, но он увидел ту часть меня, которой я горжусь почти так же, как горжусь своим голосом, который даёт мне возможность петь. Мне не предоставляется шанса сказать что-либо: дверь с хлопком закрывается с другой стороны и брат – я почти уверена – съезжает по ней на пол, закрывая руками голову от стыда. По позвоночнику проходится дрожь, а губы против воли тянутся в улыбке – слишком зловещей из-за её неконтролируемого восторга такой мелочью. Смутила. Пристыдила. Сбила с толку. Это так волнующе. Эй, Рёта, как думаешь, я сошла с ума? Но я ведь... Всегда была такой.***
Начинать день с новой школьной формы и непривычно-скованных слов: «Доброе утро» - странно, а ещё по-своему неприятно. Прошло уже пять лет с тех пор, как мы с Рётой ходили в одну школу. Когда родители приняли решение перевести меня из частной женской академии из-за не развеянных слухов о сексуальном домогательстве одного учителя к своим студенткам, моё мнение никого не заинтересовало: мать поддержала отца в его стремлении, а сёстры поддержали мать. Я безусловно ценю заботу мамы и папы, которой они пытаются компенсировать свои частые разъезды, однако я намеренно не поступила в ту же школу, что и брат, завалив вступительные под предлогом простуды, а теперь меня переводят в Кайджо насильно. Если это такая шутка, то мне совсем не смешно. Идеально-выглаженная школьная форма старшей Кайджо сидит на мне так, словно шили её на меня и, что претит ещё больше – она действительно мне идёт и смотрится хорошо, в отличие от жуткой матроски, которую нас заставляли носить в академии. Мириться с этим приходится – волей-неволей. По понедельникам в Кайджо, как и в любой другой общеобразовательной старшей школе, за двадцать минут до начала занятий проводят организационное собрание с выступлением директора и его заместителя. А уже после этого начинается самое не веселье – то бишь моё официальное зачисление, которое просто нужно с мужеством (которого мне как раз не достаёт) перетерпеть. – Рада познакомиться, меня зовут Кисэ Кая, – не выказывая новым одноклассникам должной доброжелательности, которую ошибочно принимают за смущение, однако относясь ко всем с безукоризненным уважением, складываю руки на животе и церемонно кланяюсь. – Надеюсь, что я смогу влиться в ваш коллектив. Позаботьтесь обо мне, пожалуйста. Новый классный руководитель, закончив писать моё имя на доске, поворачивается лицом к классу и опирается руками на кафедру, чтобы было удобнее стоять. – Итак, Кисэ-сан перевелась к нам из частной женской академии Коусей, так что ей наверняка пока что непривычно снова оказаться в смешанном коллективе – постарайтесь помочь ей освоиться, – мужчина, имени которого мне никто не сказал, а сам он представиться не удосуживается, поправляет чуть съехавшие на нос очки. – Есть вопросы? О, у них-то? Могу поспорить, что моя фамилия о многом им говорит, так что вопросов у них – тьма-тьмущая. – Кисэ-сан, – в воздух тут же взмывает куча рук, однако один отличившийся опережает всех. – Ты родственница Кисэ Рёты-куна? Или вы просто однофамильцы? Кто бы сомневался, что первым всплывёт именно это. В ответ первому любопытному в качестве поощрительного подарка за скорость я даже умудряюсь улыбнуться, а затем ещё раз кланяюсь со словами: – Спасибо, что заботитесь о моём старшем брате. В классе поднимается шум. Это смахивает на зоопарк. Если в Коусей сплошь и рядом был гадюшник или стервятник, то здесь – обычный зоопарк. Хотя ценности Кайджо это не добавляет. Терпи, Кая. Скоро это утихнет, а на перемене тебя придёт забрать Чиэй и все допытывания прекратятся сами собой – никто не захочет с тобой связываться, если ты путаешься с Сэо. – Вы близнецы? – Но вы же не настолько похожи! – А можно тебя сфотографировать? – Кисэ-кун никогда не говорил, что у него есть близнец! Естественно – с чего бы ему говорить обо мне с вами? Готова поспорить, что даже в журналах с его интервью упоминаются только две старшие сестры, одна из которых привела его в модельный бизнес. – Кисэ-сан, а почему ты не пошла работать вместе с братом? – Было бы здорово увидеть вас вместе на развороте – идеальные брат и сестра! При упоминаний слов «идеальный» и «брат и сестра» в одном предложении рука машинально сжимается в кулак. Клянусь, я уничтожу всё живое в радиусе километра, если хоть кто-то решится спросить у меня, как прошёл первый день в новой школе.***
– Не горячись, а то морщины раньше времени появятся. Нервные расстройства плохо влияют на кожу. Монотонный голос Чиэя сам по себе успокаивает мои расшалившиеся нервы, а знакомый запах сигарет вызывает чувство тотальной защиты от всего мира. С этим парнем иногда бывает жутко находиться рядом, однако лишь в тех случаях, когда его лицо выглядит так, словно накануне вечером кто-то подвесил его на дереве и очень долго играл в пиньяту. – Как думаешь, что он теперь скажет? – Спрашиваю, думая, что голос будет звучать хоть чуточку напугано или взволнованно, однако мне удивительно-равнодушно о том, что теперь брат знает обо мне и Сэо. – А то ты брата своего не знаешь, – в лицо мне пускают струю сигаретного дыма, от которого приходится отмахиваться обеими руками. – Сперва запретит тебе ко мне подходить, а когда поймёт, что это бесполезно – пойдёт разбираться со мной. – Так похоже на него. Я же «сестра», которую он когда-то оберегал, и защиту которой ему доверили родители. У Рёты вообще отношение ко мне меняется, как облако в ветреную погоду – обычно он держит нейтралитет, но когда это удобно, в нём отдельными кадрами просыпается гордый защитник слабых и немощных, поэтому своё желание оберегать он реализовывает на мне. Эта тенденция идёт у него ещё со времён младшей школы с тем лишь отличием, что защитник в нём в то время не спал круглые сутки и бдел мою безопасность едва ли не каждую минуту. Дети в возрасте семи-восьми лет чрезвычайно жестоки по отношению к другим – это их способ познания окружающего мира. Однако и здесь есть свои пределы, нюансы и тонкости: к примеру я и мои одноклассницы предпочитали спокойно играть, вымещая злость на куклах, пока мальчишки дрались друг с другом за лидерство и попутно задирали нас. Но в отличие от моих одноклассниц, у меня был заступник. Впервые Рёта подрался… вернее будет даже сказать «напал» на мальчика из нашего класса, после того как узнал, что тот ударил меня корешком своего учебника и оставил на лице синяк. Я до сих пор помню то чувство, охватившее меня, когда прямо на моих глазах брат схватил этого ребёнка за грудки свитера и со всей имеющейся в детском теле силы впечатал свой кулак в его лицо. Все вокруг кричали от страха, а я… Восторженно глядя на всё это со стороны, я ощущала будто по мне пробегал электрический ток, насквозь прошивавший позвоночный столб. С тех пор я с трудом могла выносить в себе это чувство – оно требовало чего-то такого, что было недоступно уму и воображению семилетнего ребёнка. Именно тогда и началось моё медленное созревание «не в том направлении». – … Вспоминаешь, как встала на путь извращенки? – Сэо нагло усмехается мне в лицо, и я не могу не улыбнуться ему в ответ. Пожалуй, Чиэй единственный во всём мире, кто делает меня счастливее, просто находясь рядом. Даже если его язык острее, чем бритва, а все высказывания в сторону моих чувств к брату – ядовиты, саркастичны и до противной жгучей боли правдивы. – И от кого я это слышу? Ты бы хоть постарался скрыть остатки своей бурной ночи с очередным якудза, – пальцем тычу себе в шею – в том же месте на шее Сэо багровеет свежий засос. – Завидуешь и хочешь, чтобы я поставил тебе такой же? – Иронично хмыкает Чиэй, стряхивая пепел с сигареты прямо на землю. – Прости, птица, но я лет с двенадцати на задний привод перешёл. Да и был у нас с тобой печальный опыт. Хватит нам экспериментов. Что правда – то правда. Тот, якобы, "волшебный" первый раз с Сэо мне ещё в кошмарах долго будет сниться. Сначала было правда довольно неплохо. А потом адски больно. Мы даже продолжать не стали, чтобы не покалечить друг друга. И врач на следующий день, как неутешительный приз – вишенку на торте – диагностировал мне травматическую дефлорацию. Остаётся только злорадствовать тем девчонкам, которые положили на Чиэя глаз из-за его недурной внешности. Потому что многие бандиты уже положили на этого парнишку другой, более значимый в мужском теле орган. Я принципиально никогда не поднимаю эту тему первая, потому что язык не повернётся назвать его геем или использовать более грубые формулировки. Сэо – это новая уникальная форма человека в его клинической стадии мазохизма. Мсье просто знает толк в извращениях. Ему не принципиально, с кем спать – главное, чтобы процесс был грубым и болезненным. И в принципе, общественное мнение Чиэя тоже не особо заботит, потому что у него есть деньги. В отличие от меня и моих родителей, его отец предпочитает откупаться от своего сына золотой картой с неограниченным лимитом денег, которые самому Сэо даром не нужны. Отец Чиэя на самом деле смешной человек. «Маленького сына трахнул какой-то педофил? Держи, сынуля, гору денег и сходи к психиатру сам… ах, да, кофе мне не забудь принести». Жуть. Награда «Отец года» итак ушла от господина Сэо семимильными шагами ещё, когда сын пешком под стол ходил, теперь же она неприветливо машет ему ручкой где-то на границе с Мексикой. Вот уж, где действительно травма из детства. Но… даже в таком случае ни у него, ни у меня не возникает совершенно никакого желания принимать во внимание все те вопросы, которые включают в себя смысл – «почему мы стали такими». Мы уже такие – нас не переделать и не переписать. Окружающему нас миру и социуму придётся с этим мириться, а земле носить до тех пор, пока нам самим не надоест жить. – Чиэй, а ты считаешь, что я сошла с ума? – Окончательно и по-мазохистски добивая себя созерцанием Рёты с его нынешней девушкой, задаю этот глупый вопрос, получая на удивление серьёзный и не преисполненный сарказмом ответ: – Разве при этом ты не остаёшься собой? Сэо улыбается и закрывает мои глаза ладонью, чтобы сохранить остатки моей расколоченной вдребезги мелочной душонки. Так продолжаться просто не может. Я должна… – Ты всё ещё подбираешь бродячих зверушек? Нет. – Для одной особенно-крупной место всё ещё держится. Я просто обязана что-то сделать. – Когда мои родители вернутся из командировки… можно я перееду к тебе? … Пока эти чувства окончательно не разорвали моё сердце и не сожрали его вместе с душой.
