Певчая птица

Natasha Blume – Black Sea

***

Мерзкий химический привкус приторной виноградной жвачки вяжет рот своей сахарной сладостью. Хочется побыстрее сплюнуть – ненавижу сладкую резинку. Но вместо того, чтобы избавиться от мерзкого привкуса, я продолжаю инертно пялиться на город с высоты трёхэтажного здания школы, ни о чём не думая и ни на что не реагируя. Со дня пожара… с того самого момента, как мне внутри выжгли целый ошмёток чего-то родного, прикипевшего к лёгкому, сил на рефлексию банально не остаётся. С того дня меня стараются не трогать. Родители пытались поговорить, но я замкнулась, не желая идти на контакт и взглядом обозначая линию, за которую переступать не стоит. Застряла в скорлупе без возможности достучаться. Это временное состояние – я знаю. Через неделю или две снова буду прежней. Но пока меня преследует едкая боль от потери единственного пристанища, я буду с упоением наслаждаться этим насыщенным чувством. Забываться в нём и огораживаться от всего мира. Взгляд лениво скользит от края крыши до уровня земли. Я не планирую самоубийство. Вовсе нет. Но мне чертовски интересно, насколько это больно – разбивать своё тело об твёрдый, холодный камень. Действительно ли это похоже на мгновенную вспышку, или отголоски боли преследуют даже после смерти физического тела? И нет, я не верю в призраков. Я верю в души, которые покидают свои тела и становятся кем-то или чем-то другим. Но то, как будет уродливо выглядеть моё тело, я представить банально не успеваю. Собственно, это и в радость. Когда дверь, ведущая с лестницы на крышу, резко распахивается, меня хватает лишь на то, чтобы развеять ипохондрические мысли в мгновение ока, и насладиться видом запуганного брата, который замирает в паре шагов от меня, стараясь выровнять дыхание после бега. – Кая! – На выдохе выпаливает он. – Отойди от края, идиотка! Желания делать что-либо наперекор ему не возникает совершенно. Я просто продолжаю стоять у бетонного ограждения, поясницей прислонившись к его краю, и безучастно смотреть на то, как Рёта гневно пялится на моё лицо, словно пытаясь найти в нём какие-то ответы. – Что ты здесь делаешь? – Безучастно интересуюсь в ответ на его запальчивые обзывательства. – Это так важно? Ты тут маячишь с лицом самоубийцы и спрашиваешь, что я здесь делаю?! Он на секунду замирает, словно колеблясь, но затем решительно делает размашистый шаг вперёд, чтобы в следующее мгновение схватить меня под локоть, и утащить подальше от края. Силы, в отличие от меня, ему не занимать, поэтому я неосознанно морщусь от ноющей боли: кажется, пальцы брата впиваются с такой мощью, что грозят вот-вот разодрать кожу до самых костей. – Чего ты от меня хочешь? – Срывается с губ болезненное шипение. Спиной больно врезаюсь в бетонную стенку пристройки. Рёта хранит подозрительное молчание, хотя взгляд говорит о том, что ему несомненно есть, что высказать мне. Его ладонь упирается в шероховатую перегородку, а фигура нависает огромной внушительной тенью. Сердце, не готовое к таким решительным действиям с его стороны, возмущённо трепещет в ожидании непонятно чего. – … Чего я хочу? – Переспрашивает у меня, но вместе с тем будто вслух задаёт вопрос самому себе. Словно я задала тот самый – правильный – вопрос, который он никак не мог задать себе. Чего ты вообще хочешь, Рёта? Какое желание загадывает твоё сердце, мечущееся в злом противоречии, словно хищное животное, загнанное в клетку? По-звериному злобный взгляд впивается в лицо, словно отчаянно сдерживая желание в действительности вцепиться зубами мне в глотку. Самое мерзкое во всём этом то, что я не знаю, мотивов, которые движут его злобой. – Ты нарушаешь моё уединение, обзываешь меня идиоткой и делаешь мне больно, – с силой поднимаю свою руку, демонстрируя предплечье, которое захвачено его пальцами. – Думаю, я имею право знать – что тебе нужно от меня. Голос сравним лишь со сталью. Потому что во мне нет желания быть обходительной и бросаться в него хитрым сарказмом так, как я делаю это обычно. Ведь всего лишь несколько грёбаных дней прошло с тех пор, как моё убежище – место, которое я любила больше, чем дом родной – сравняли с нулём. Превратили в пустое, обгоревшее ничто с привкусом тлеющего пепла и серы. Больше чем есть, меня уже не сломить. Некуда. Незачем. – Я тебя ненавижу, – но тон, вопреки смыслу слов, слабый и как будто облегченный. – Боже, Кая, я так сильно ненавижу тебя. Мне становится почти смешно. Как будто ты этого не ожидала, Кая. – Скажи что-нибудь новое. Но вместо ответа брат упирается лбом в моё плечо и… смеётся? Помешанный. – Я ненавидел тебя всё это время, – шёпот обжигает шею. Опаляет ядовитым дыханием кожу над ухом и замирает на губах. Не смей этого делать. Не со мной. Не снова. Но это не имеет значения, потому что у Рёты ненависть настойчивая и яростно смелая. А ещё сладкая, с привкусом горечи и мятным послевкусием. Словно обратно пропорциональная моей – насквозь прогорклой и лишь со слабой примесью мазохистской сладости. Из-за его ненависти мои собственные мысли путаются, теряются, бьются друг об друга, стираются в крошево и мерцающей пылью носятся по пустой голове. Рука тянется к его шее в неудержимом желании обхватить её пальцами, впиться ногтями и задушить. Удавить брата, который отравляет и принижает моё существование своим. Но вместо этого они удивительно мягко обнимают. На самых кончиках, где кожа отпечатывается микроскопически-ребристыми круглыми узорами, разносятся импульсы, расходясь по всему телу мириадами маленьких искрящихся вспышек. Поцелуи у моего брата судорожные и страстные. Почти неистовые. Во мне бушует превосходство. Ты опустился на самое дно, Рёта. Упал вместе со мной. И знаешь, что, дорогой? Отсюда нет выхода.