Калейдоскоп пяти сезонов

Как долго еще я буду терять? Сколько должно пройти времени, чтобы закончился этот период невзгод? Сигарета, — третья подряд, — дотлевает в пальцах. Каждый день подумываю о том, чтобы бросить, но начать утро без чашки кофе с сигаретой уже практически невозможно — привычка, выработанная годами. Хорошо, что хоть удалось завязать с алкоголем. То есть, как «завязать» — прекратить надираться как свинья до такой степени, что потом стыдно коллегам и друзьям в глаза смотреть. Последние полтора года выбили из меня всю уверенность в завтрашнем дне, высосали все силы, и если я еще и выпивать продолжу в том же темпе, останется только тихо выйти в окно. Спившийся неудачник, бывший музыкант и жизнерадостный любитель девок, лишившийся ко всему прочему ещё и любимой работы — будет звучать просто прекрасно! Звонок в дверь заставляет раздавить недокуренную сигарету в пепельнице и потащиться открывать. Пиццу привезли, — заказал и забыл. Последние месяцы в холодильнике только пиво, я обленился настолько, что даже дойти до конбини за готовой едой впадлу. Но за входной дверью оказывается вовсе не курьер. — Манабу? — коллега по цеху мнется на пороге, переступая с ноги на ногу. Держит в руках большой бумажный пакет с эмблемой супермаркета, находящегося неподалеку от моего дома. Удивленный, я сторонюсь и он проходит, сразу разуваясь и аккуратно ставя обувь к стеночке. Вот в этом жесте весь Манабу. Странно, что-то я не припомню, чтобы он когда-либо появлялся на пороге моего дома вот так, без предупреждения. То есть, он заезжал конечно, но предварительно поставив меня в известность сообщением в чате или телефонным звонком, и всегда — только по рабочим вопросам. Не считая тех раз, когда я оставлял в студии или в баре свои личные вещи, но и в этих случаях о своем появлении всегда предупреждал. Только сейчас до меня дошло что привозил эти оставленные вещи всегда Манабу — именно он, вне зависимости от того, кем была обнаружена пропажа. — Ты здесь… что-то случилось? — я все еще удивлен, и пялюсь, рассматривая его с головы до ног. Манабу снимает с лица медицинскую маску и запихивает ее в карман джинсов, делая шаг в мою сторону. Смотрит очень серьезно и напряженно: — Случилось. У тебя. Мои соболезнования… Почему не позвонил? Он протягивает мне бумажный пакет. Внутри какая-то нехитрая еда и бутылка легкого красного вина, и я уже совсем теряюсь, принимая гостинцы из его рук. Мы проходим на кухню, первое что делает Манабу — открывает окна. — У тебя топор вешать можно, — он поворачивается и укоризненно смотрит на меня. — Так почему не сказал? Про отца. Я только пожимаю плечами — не до оправданий сейчас. И вообще, я гостей не ждал и душу изливать не настраивался, но огрызаться не хотелось. Однако, Манабу больше не задает вопросов, только тяжело вздыхает, присаживаясь на жесткий кухонный табурет. — Вот-вот пиццу привезут. Поешь со мной? — Это единственное, что я могу ему предложить сейчас. Не выпроваживать же вот так… а пицца, и правда, должна приехать с минуты на минуту. Я в таком смятении от его внезапного появления, что больше меня ни на что не хватает — ведь никто другой даже не позвонил, не поинтересовался по какому случаю я беру аж три выходных подряд. Никому вообще не было до этого дела. И я конечно, все хорошо понимаю — Бё в депрессии, да и Джин тоже очень страдает, хоть и пытается этого не показывать, держится. А в последние месяцы так много писем от фанатов — и он старается все их читать, несмотря на то, что каждое его ранит. Он даже периодически пытается подключить к этому делу остальных, зачитывая вслух особенно трогательные строки. Перед последним концертом невероятно много дел. Кое-какая бумажная волокита, кое-что необходимо выставить на продажу, что-то выкинуть. Надо все-все завершить, чтобы… перестать быть. Так что, в общем-то, логично, что мой отъезд на пару дней стал для всех глотком свободы. — Не сочти меня совсем невежливым, но… ты зачем приехал, Манабу? — осторожно интересуюсь у него. В ответ он только хмыкает, доставая из кармана пиджака сигареты: — Да так… неладное почуял. И Широяма догадки подтвердил, сказав, что ты на похороны уезжаешь. Ирония судьбы — но после нескольких попыток бросить, курить Манабу стал в два раза больше, чем раньше. — Вот как. А ты значит, аж до него дозвонился?.. В ответ на это Манабу предпочел промолчать, катая так и не прикуренную сигарету в пальцах, будто что-то обдумывал или подбирал слова. — Я с тобой поеду. Если, конечно, ты еще билеты не купил, — это был не вопрос, это было утверждение. В известность он меня поставил. — Не купил. Постой, зачем ехать со мной? — У меня совершенно нет сил спорить, я вообще не до конца понимаю, что он несет. — Манабу, я же не в парк развлечений еду. Это похороны, зачем тебе туда? — Я поеду с тобой, — упрямо, серьезно возражает он и хмурит брови, сводя их к переносице. — Именно потому, что это не развлечения. В парк ты бы попиздовал один, не сомневайся. — Хорошо, ты поедешь со мной, — соглашаюсь, узнавая старого-доброго Манабу. Особенно когда он вот так брови сводит — спорить с ним в такие моменты все равно без толку. Наконец, привозят пиццу. И в полной тишине мы жуем ее, запивая вином.

***

Манабу не любит летать. Я понимаю это по его категоричному отказу занять место у окна и по нервному постукиванию пальцами по пластиковой ручке кресла. В полете он не притрагивается ни к еде, ни к напиткам, не листает журналы и не слушает музыку — только время от времени поднимает голову, провожая тревожным взглядом проходящих туда-сюда по салону бортпроводников. Надо же — мы десять лет проработали вместе, столько раз летали на дальние расстояния, а я даже не знал что он настолько плохо переносит самолеты. Как только мы набираем высоту, я почти сразу вырубаюсь. Засыпая, я чувствую как его теплое колено касается моей ноги. «Как же все-таки хорошо, что лечу не один», — это последняя мысль, посетившая меня перед провалом в сон. Семья совершенно не удивляется появлению Манабу. Мама встречалась с ним один или два раза лично, ну и, конечно, регулярно видела на записях. Он ей почему-то очень нравится, всегда нравился, с самого начала. — Как там поживает твой вечно хмурый коллега? — каждый раз во время моих визитов в отчий дом интересуется она. — Знаешь, Казуки, мне кажется, он очень хороший мальчик. От таких молчунов, как правило, больше дела в самый ответственный момент. Мама, ты, как всегда, не ошиблась. После церемонии я слегка пьян. А еще смертельно устал и совершенно измотан, будто воздух из шарика выпустили. Больше всего на свете я хочу, чтобы меня не трогали, но, как ни странно, появление в моей комнате Манабу не вызывает желания выставить его вон. — Твоя мама отправила меня спать сюда, — говорит он с порога, развязывая свой узкий черный галстук, и я только сейчас замечаю на полу второй расстеленный футон с чистым бельем. — Все остальные комнаты уже заняты. Ты, надеюсь, не возражаешь? — он все еще топчется у двери. — Мне все равно, могу вообще вынести свой и спать в коридоре, будешь тут один, как король, — я отворачиваюсь к окнам, выходящим в сад, и закуриваю. Манабу за спиной плотно прикрывает дверь и в комнате воцаряется тишина. Обиделся и ушел что ли? Я поворачиваюсь, ожидая увидеть пустое помещение, но Манабу, оказывается, здесь. Затих, пропустив мимо ушей хамство, внимательно рассматривая вещи в комнате, где прошло мое детство и часть юности — томики с мангой, расставленные на книжных полках, фигурки зверей и персонажей аниме, которым черт знает сколько лет, скудные школьные грамоты и награды. Все, что было, мама вставила в рамки и вывесила на стены уже после моего ухода из родительского дома. Странно, но Манабу совершенно не кажется тут чужим, более того — вполне гармонично вписывается в нехитрую обстановку моего логова. — Манабу, мы как радиостанция, — говорю я, устало опускаясь на футон. После небольшой бутылочки сливового вина, которую мы распили почти молча, стоя у окна, язык еле ворочается. Я мало что соображаю, но сон не идет — в такие моменты меня начинает тянуть на философию. Сливовое вино, к слову, принес с собой Манабу — ни слова не говоря, выставил на стол бутылку и два бокала. — Радиостанция? — Да. Нас закроют, — ну, проект наш, — и мы исчезнем, прекратив вещание. Как радиостанция. Останется только белый шум. — Казуки… Не надо сейчас об этом. Не время и не место. Тебе нужно отдохнуть, — я совсем не соображаю, как, но Манабу вдруг оказывается рядом. Только что стоял у стеллажа с безделушками и книжками, а теперь сидит рядом со мной на футоне. В приглушенном свете традиционной японской напольной лампы его волосы цвета спелой вишни отливают ярко-красным. — Тебе нужен отдых, — вполголоса повторяет он, и касается моего плеча рукой. — И тебе нужна женщина, — последнее звучит уже совсем тихо. Манабу нетрезв и сам выглядит очень уставшим — под глазами залегли темные круги, которых не было еще этим утром. Его ладонь кажется нереально горячей и тяжелой, и я интуитивно веду плечом, но он не отнимает ее, несмотря на этот мой жест. Манабу очень близко, и, перехватив рукой за талию, я прижимаю его к себе. Почти дотрагиваюсь губами до его губ: — Женщина? Ты правда хочешь, чтобы я нашел себе женщину, Манабу? Отвечай, — меня вдруг берет раздражение, и я ощутимо встряхиваю его, — отвечай мне. Какого хрена ты тут несешь? Он почти бездействует в моих руках — только прижимается теснее, трется едва ощутимо, и тихо-тихо выдыхает опуская мне на плечо вторую руку. От него пахнет сигаретами и совсем немного — оттеночным шампунем для волос. Его пиджак давно висит на спинке стула, верхние пуговицы белой рубашки расстегнуты, и в вырезе я вижу бледную кожу его ключиц. В глазах Манабу странное, незнакомое мне до сегодняшнего дня выражение, зрачки кажутся темнее, чем обычно, он смотрит на меня прямо, не уходя от зрительного контакта. Никогда еще не доводилось видеть его таким. И только спустя несколько минут до меня доходит — он распален. И он очень красивый сейчас. Темно-алые волосы рассыпаются по белоснежному белью, когда он оказывается на футоне, подо мной. Он невероятно худой — чуть выше бедер торчат кости, а по ребрам и вовсе можно анатомию грудной клетки изучать. Я, разумеется, не раз видел его без одежды, но только сейчас смог в полной мере осознать какой он на самом деле тщедушный. Боже, какие острые коленки… И все это, по идее, должно бы оттолкнуть нормального мужчину, не казаться таким чертовски привлекательным и желанным, но все происходит в точности наоборот. От нашей возни, от тепла его худого тела, его запаха, прикосновений к шелковой тонкой коже кровь в венах закипает, я завожусь как подросток — не остановить. — Было? — Спрашиваю, сдергивая с него белье. — Было, давно очень. Но общие принципы знаю. Действуй, не бойся, — он вытягивает мою заправленную в черные брюки рубашку и дергает с такой силой, что пуговицы разлетаются в разные стороны. Мне остается просто стряхнуть ее с плеч. Манабу… Чем ты еще меня удивишь? Слишком много сюрпризов за столь короткое время. — Я трахну тебя. И я в тебя кончу, — предупредительно шепчу в его приоткрытый рот и чувствую, как он согласно трясет головой, не разрывая поцелуя. Вытаскиваю из-под его головы подушку и откидываю в сторону. Он тут же запрокидывает голову, подставляя нежную шею и подбородок под мои губы. Он чудесно пахнет. Горячий и шелковый внутри, тесный — не сравнить с женщиной. И очень отзывчивый. А еще совершенно несдержанный — до такой степени, что мне приходится прикрывать ему рот рукой, чтобы он не перебудил весь дом. Несмотря на усталость, меня хватает на второй заход, и я вижу восторженный, лихорадочный блеск в его глазах — он похож на маньяка в этот момент. Хватает меня за руки, с силой сжимает мои бока коленками, сам не может понять чего хочет — подкидывает бедра, сбивая ритм, и мне приходится с силой вдавить его в футон. В этот раз он не прикрывает глаза, смотрит на меня почти до самого конца, и только во время оргазма зажмуривается, громко всхлипывая и сдерживая вскрики. А после засыпает почти сразу, развалившись так, что на двух сдвинутых футонах мне остается лишь небольшой кусок. У меня есть пять минут на одну сигарету, прежде чем меня тоже вырубит, и в этот момент я не ощущаю ничего, кроме щемящей нежности. И мне становится легче. Намного легче, словно с выплеснувшимся в него удовольствием Манабу забрал еще и часть моих страданий.

***

На следующий день мы возвращаемся в Токио. Дождь стоит стеной, такси запаздывает и самолет едва не улетает без нас. Манабу снова замыкается в себе и, нахохлившись, молчит весь полет. Я запускаю руку под плед, которым прикрыты его ноги, осторожно сжимаю колено и успокаивающе поглаживаю по бедру. И вроде бы он даже немного расслабляется. А меня переполняет чувство благодарности. Я не знаю, совершенно не знаю как выразить ее словами, поэтому просто продолжаю прикасаться к нему, до самой посадки. В день прощального концерта мне не спится с середины ночи. Я не чувствую себя уставшим — я точно знаю, что не буду засыпать на ходу, даже если вообще не лягу. Не сегодня, не в этот день. Внутренняя пружина будет сжата настолько долго, насколько потребуется. До тех пор, пока мы не выйдем из здания клуба, отыграв свой последний лайв. — Угадай что же меня разбудило? Я оборачиваюсь на недовольный голос и вижу в дверном проеме сонного и хмурого Манабу. В моей футболке, которая доходит ему до середины бедра, босиком, с ужасно растрепанными волосами и щурящийся от лучей раннего солнца, он похож на вредного героя какого-нибудь аниме. — Не знаю. И что же? — с неподдельным интересом спрашиваю я. На самом деле, это вообще могло быть что угодно — в последние недели он очень чутко спит. Ощущение приближения финального выступления отражается и на нем. Манабу проходит через всю кухню и распахивает окна настежь. — Вонь, Казуки. Меня разбудила вонь. Тут опять как в привокзальной курилке, неужели так трудно хотя бы проветрить? — раздраженно спрашивает он и кидает взгляд на настенные часы. Ложиться досыпать уже нет никакого смысла, мы понимает это оба. — Ну ты как? — Уже спокойнее спрашивает он и вытягивает из пачки сигарету для себя. — Никак. Не спрашивай лучше. Кофе сваришь? У тебя здорово всегда получается… У Манабу правда вкусный кофе. Даже какое-нибудь дерьмо из магазина «все по сто йен» он умудряется заварить вполне сносно. Что за магия? — …сегодня будет длинный день. Я причешу тебя, — Манабу ставит на стол две дымящиеся чашки и садится на свой любимый жесткий табурет, с которым они за эти дни уже, кажется, сроднились. — Что?.. — Перед выступлением. Я сделаю тебе прическу. Хочешь? — повторяет он, и выжидательно смотрит на меня, немного приподняв брови. «Прежде, чем мы поднимемся на сцену вместе, в последний раз» — Да. Хочу, очень, — я согласно киваю, а голос, кажется, предательски дрожит. Но сейчас не время, нельзя думать, нельзя начинать тратить на это силы с самого раннего утра. Необходимо собраться и делать то, что должен делать. Не думая о себе, не жалея себя — на это потом будет еще уйма времени. Не забывая о том, что есть те, кто переносит происходящее еще тяжелее, те, кто слишком слаб для такого без поддержки со стороны. Те, кому я сегодня еще нужен. Выныривая из раздумий, я не сразу понимаю что мою руку накрывают тонкие бледные пальцы. Самых надежных, самых родных рук, которые, когда мы останемся после всего вдвоем, вытрут мои слезы. Утешат меня и сегодня, и завтра, и еще не раз. Пожалуйста, позаботься обо мне. Пожалуйста, не отпускай мою руку, даже после того, как все закончится. Пожалуйста, останься рядом со мной. Пожалуйста, дай мне поверить в то, что череда потерь закончилась. Дай поверить в то, что теряя, можно обретать.