Сицилийская невеста

— Что нового, синьорина Сайто?       Тсуна напряглась, чувствуя, что ступает на очень тонкий, только-только появившийся лёд. Но ей действительно нужно было сделать это — рассказать кому-нибудь правду, пока она окончательно не свалилась в пропасть. И личный психолог был лучшей кандидатурой. Да, наверное, пора.       Она впервые пришла сюда, чтобы что-то рассказать. Столкнуться с прошлым, которое похоронила, вскрыть старые раны. Возможно, что-то понять. Она не знала. Но ей действительно требовались ответы. — Я познакомилась с мужчиной, Дебора-сан. Мужчиной, от которого надо держаться подальше. Я с самого начала знала это, и постаралась установить дистанцию между нами. У нас… Соглашение. Я развлекаю его на всяких мероприятиях, он оплачивает одежду, драгоценности и проводит меня в мир, в который я никогда не попала бы из своего положения. И это — то, как далеко могут зайти наши отношения. Просто два человека, которые договорились проводить время вместе.       Дебора кивнула, поправляя свою юбку. — И всё пошло не так?       Тсуна кивнула, зеркальным жестом поправляя свою. — Да. Понимаете, мы с самого начала обговорили рамки. Просто два человека, которые иногда пересекаются. Изначально это были просто встречи, потом к ним добавился секс — но это всё ещё были деловые отношения, и меня это устраивало. Я взрослая женщина, Дебора-сан, и у меня тоже есть определённые потребности. И постель прекрасно вписывалась в заданные рамки и не меняла всего остального. А теперь этот мужчина предложил мне, чтобы всё стало серьёзно. В смысле, чтобы мы попробовали быть вместе. Не как деловые партнёры, а как пара. С ресторанами не по-дружески, а по-настоящему.       Занзас действительно стал вести себя иначе. Присылал цветы, звал в рестораны, хотел свозить в Милан. Просто так дарил украшения, танцевал на приëмах, двери перед ней открывал. Даже телефон ей новый попытался купить, как и квартиру в Палермо и какую-нибудь маленькую фирму, хотя она отбрыкивалась руками и ногами.       Психолог кивала, и Тсуне казалось, что её глаза проникают в самое сердце. — И что вы думаете?       Она ответила максимально честно: — Что надо бежать куда подальше.       Глаза Деборы немного сузились. — Значит, вы плотно общались с этим человеком, хорошо проводили время, спали с ним, но теперь, когда всё начинает быть серьёзным, хотите прекратить?       Тсуна фыркнула и скрестила руки на груди. — Разумеется. Он шовинист с повадками уголовника, из тех, кто думает, будто достаточно щёлкнуть пальцами, и весь мир окажется у его ног. От этих типов нужно держаться подальше!       Дебора кивнула, помечая что-то на листе. — Поняла. Могу я уточнить, сколько вы общаетесь с этим человеком?       Ответ очевиден, ей даже не надо задумываться — и он наверняка породит совсем не ту реакцию, которую Тсуна хочет видеть. Ну да ладно. Она давно привыкла к этому. — Год, примерно. Может, чуть больше или меньше.       Дебора кивнула. — А спите вы с ним… — Половину срока. — Ага. А шовинистом он стал только сейчас? — Разумеется нет. Он всегда таким был. Я, знаете ли, предпочитаю заключать сделки только с людьми, чьи недостатки мне уже известны. — И раньше вас это устраивало?       Они чертовски близко. Лёд скрипит, он трескается под её ногами. Маленькие трещинки превращаются в большие, разрастаются под её стопами, порождают новые. Дебора эксцентрична, она слишком напирает. Это вообще этично?       Неважно. Достало. Пора с этим кончать. — Ладно, я скажу это. Он мне нравится. Я уже практически влюбилась. Довольны? И я прекрасно это знаю. Я всегда западаю на мудаков, по которым тюрьма плачет. Обожаю эту бескомпромиссность, властность, напористость, уверенность в себе и готовность применить силу.       Вот, всё — она призналась. Деборе, миру, самой себе — что Хана-тян опять была права, а она снова вляпалась. По шею, по уши — так, что уже не переиграть. И именно поэтому ей надо выбираться отсюда — потому что это всё очень плохо кончится. — Что меняет моё отношение, Дебора-сан? Его характер? Последствия таких отношений? Мне необходимо сбежать от него как можно дальше именно потому, что он мой тип, Дебора-сан. Потому что эти отношения не принесут мне ничего хорошего.       Слёзы подступали к горлу, но Тсуна давила их изо всех сил. Её терапевт кивнула, а потом вдруг протянула ей бумажные салфетки. — Вы сейчас говорите с диким акцентом, синьорина. И добавляете к моему имени «сан».       Всё. Точка. Финиш. Лёд раскололся, она рухнула в ледяную глубину — туда, где цветут сливы, где она веселится с Ханой-тян, где учится, мечтает и верит в своё будущее. Туда, где ей смеются серебристые глаза, где всё глупо и немного неловко, где она цельная настолько, что уже не повторить.       Туда, где темно и очень страшно, где переломанные рёбра болят, отзываясь на каждый удар, где нет телефона, и она снова и снова собирает себя по кусочкам и заново учится жить.       Слёзы. Водопадом, который должен был пересохнуть за много лет, что она не обращалась к нему. Она же уже всё выплакала, разве нет? Она же взяла себе другое имя, собрала вещи и навсегда покинула Намимори. — Я уже встречалась с таким человеком. Жила им, дышала им, провела бок о бок несколько лет. Я любила его, и была счастлива. А потом… Потом всё очень плохо кончилось. И ещё одного раза я не переживу.       Салфетки чертовски кстати — они промокают слишком быстро, Тсуна даже не успевает их менять. Наверное, Деборе придётся открыть ещё одну пачку. — Те, другие отношения…       Ну зачем? Зачем вскрывать это? Зачем мучить? Она так долго училась с этим жить — она совершенно не готова собирать себя заново. — Лучшие отношения. Худшие отношения. Единственные. Я много раз… Много раз пыталась, но… А сейчас, когда я нашла мужчину, рядом с которым моя душа снова поёт, рядом с которым я опять живая, нормальная и целая, всё повторяется. Всё слишком идеально, слишком хорошо — и это значит, что скоро всё будет очень плохо. Они похожи гораздо сильнее, чем можно себе представить, хотя разные, как огонь и вода, но я прекрасно знаю, что ни за что не влюбилась бы в кого-нибудь нормального. Всё повторится, Дебора-сан. Это кошмар, из которого нет возврата.       Женщина рядом. Внимательно слушает, не осуждая, не ругая, не приставая с дурацкими, никому не нужными утешениями. И от этого присутствия становится немного легче. — Могу я спросить, как давно вы состояли в этих отношениях?       Трясёт. Так плохо, что уже нет сил. — Где-то пятнадцать лет назад. Как видите, я не очень везучая женщина. — Он… Поднял на вас руку? — Нет! Конечно же нет. Он любил меня также сильно, как и я его, и был готов уничтожить мир ради меня.       Она вспоминает. Вспоминает так, будто всë произошло только вчера. Рëбра болят, воздуха не хватает, но нарыв вскрылся, и она может только говорить, пока не захлебнулась и не утонула в том, что годами держала внутри. — Вы знаете, кто такие якудза?       Дебора кивает. Тсуне в любом случае без разницы, знает она или нет. — Мы… Были школьной бандой, которая потом должна была перерасти в клан. Хулиганы, враждующие с другими хулиганами. Наш Глава… Был сильнейшим из нас. Лучшим. Совершенным во всëм. И мы были сильнейшими вместе с ним.       И она снова в Намимори. Вокруг цветут сливы, Дисциплинарный Комитет выбивает деньги из ребят помладше, а она сидит в их школьном кабинете, заваривает чай и смотрит в серебристые глаза, в которых светится любовь. Она цельная. Она абсолютно счастлива. — Я пошла туда, чтобы защитить свою лучшую подругу. В средней школе ещë. Стала секретаршей — я никогда не умела драться, так что отвечала за домашние задания, внутренние документы и улаживание конфликтов. Но моей основной обязанностью было спокойствие нашего Главы — ради всеобщей безопасности. И в какой-то момент мы полюбили друг друга.       Она снова «Зверëк». Еë любят, оберегают, заботятся. Она снова «Савада-сан» и «Страшная Женщина» — ей доверяют, она вторая после Главы, и еë слово весит столько же, сколько его. Она снова «Гокуцума» — она договаривается с другими бандами, делит территории, и никто не смеет идти против еë воли. — Мы знали, что будет дальше. Мы готовились. Строили планы. Хотели ехать в Токио, захватывать Японию. Вместе. А потом… Потом…       Воспоминания меркнут. Смываются темнотой. Вот бы остаться. Остаться в светлом Намиори навсегда. — Потом?       Ах да. Это же Дебора. Она ни за что не позволит ей замолчать и остановиться там, где всё было хорошо. — Потом случился второй год старшей школы. Наше положение было прочным, как никогда — фактически, что-то решали только мы и ещё одна банда, которая проигрывала нам по всем фронтам. Они были готовы на всë, чтобы сохранить влияние. И решили, что лучшим выходом будет атака. На меня.       Она помнила. Отлично помнила. Багряный закат, фонарь, тëплый ветер и проклятый звонок телефона, на который она отвлеклась и пропустила удар. — Я никогда не умела драться. У меня был только электрошокер — хорошо для внезапных атак и ничто против толпы разъярëнных подростков. Так что я три дня провела в школьном подвале, пока мой Кëя не пришёл за мной.       Боль, страх, темнота. Они требовали, чтобы она звала на помощь. Она бы рада — но удар, оглушивший еë, когда она отвечала на звонок, заставил еë выронить телефонную трубку. У неë не было связи. Она не могла никому позвонить. Она была полностью бесполезна и ничего не могла сделать. — К счастью, они были мелкими идиотами, так что не сделали… Худшего. Или боялись. Понимали, что за это их убьют. Зато у них были биты и ноги, так что они избивали меня в своë удовольствие. Переломали почти все рëбра. Или все — не помню уже. Но боль была адская.       Тсуна замолчала. Слëзы кончились. Силы тоже. — Тсунаеши… — Я так любила его. Он был моим смыслом, моей жизнью, моей душой. Моим Оябуном, ради которого и умереть не страшно. И я была готова остаться с ним. Я знала, на что шла, и была готова — именно такова жизнь якудза, это лишь сопутствующий ущерб. Пусть больно, пусть страшно — если это было ценой, я была готова заплатить её, и заплатила бы снова. Но… Он оставил меня.       Она помнила. Тихий вечер в лучшей больнице префектуры, полностью оплаченной семьëй Хибари. Любимое лицо. Любовь и боль и чужих глазах. Мягкий, отчаянный поцелуй, такой нежный, что слëзы наворачиваются.       И — слова, которые уничтожили еë. И — решение, разбившее еë на тысячи осколков. И — поступок, после которого ей пришлось собирать себя заново. — Он сказал, что любит меня. Что я его смысл. Что я самое чистое и светлое, что случалось с ним в его жизни. Что со мной он может не пить таблетки, и что я — его тихая гавань. И что мне нельзя быть вместе с чудовищем.       Савада Тсунаеши устало сползла, чувствуя, как утопает в мягком кресле. На смену эмоциям пришла пустота, а с ней — привычное хладнокровие. Кëя научил еë этому. Кëя сделал еë такой.       И, чтобы он там ни думал, она всë равно была ему благодарна. — С того дня мы не виделись. Я искала его всюду, но… Он успел уехать, пока я лежала в больнице, и забрать с собой тех, кто был готов следовать за ним. Мы жили вместе со старшей школы, и я вернулась в пустую квартиру. Те, кто остались, ничего не знали. Так что я была полностью уничтожена. Но ничего — я собралась, подготовилась, уехала в Италию и начала всë заново. Даже к матери вернулась, представляете? На пару месяцев. Чтобы забрать деньги, а то моих накоплений не хватало. Вот такая история.       Дебора молчала. Она была бледной, а еë руки слегка подрагивали, но высокий профессионализм помогал ей держать себя в руках. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Тсуна больше не хотела копаться во всëм этом. — А теперь мне ужасно нравится шовинист, мудак с отвратительным характером, повадками уголовника и проблемами с алкоголем. Ему только статуса мафиози не хватает до идеала, но он и так полностью мой типаж. И он говорит, что я нравлюсь ему. И больше всего на свете я хочу ответить взаимностью, жить с ним, и иногда почти мечтаю, как выйду за него и буду рожать ему детей. Только вот в этот раз бежать некуда, мне уже не шестнадцать, и я не переживу, если и он бросит меня.       Дебора прочистила горло. — Давайте оставим в стороне моральную сторону вопроса и вашу безопасность… — Он не тронет меня. Я точно знаю, о чëм говорю — это то, что шепчет моя интуиция, и я никогда не ошибаюсь. Из опасных мужчин выбираю тех, кто убьëт за меня, а не тех, кто поднимет на меня руку. — Я не об этом, хотя заявление действительно требует обсуждения, но в другой раз. Тсунаеши — я правильно услышала, что либо вы собираетесь полностью раствориться в отношениях, либо не желаете вступать в них вовсе?       Это был такой странный и очевидный вопрос, что Тсуна даже не поверила, что вообще его слышит. — Конечно. Такова моя любовь. Если любить, то любить без остатка. — Тсунаеши… — Я знаю. Знаю, что другие любят не так. Но… Считайте, что я идеальная Гокуцума, которая за своим мужчиной и в огонь, и в воду, и в тюрьму, если потребуется. Всегда такой была. И я бы правда осталась с моим Кëей, если бы он позволил. И пистолет бы взяла, и в людей бы стреляла. Что угодно сделала бы. — Отказались от себя ради другого человека? — Нет. Стала бы настоящей собой. — А сейчас не настоящая? — Неполная. Не… Целая. Не на своëм месте. — Девочка моя…       Телефон Деборы зажужжал, сигнализируя о конце сеанса. Время откровений кончилось. — Мне пора, синьора Гвидиче. Спасибо, что выслушали. До встречи.       И сбежала, как сбегала всегда. Она и так наговорила слишком многое.       На душе было мерзко, а старые раны опять ныли, хоть и не так сильно, как она боялась. На улице был день, но выходить не хотелось — растревоженная интуиция упорно обращала еë взгляд на фонарь и орала, чтобы она выбрала другой путь. Савада не стала к ней прислушиваться — она в Багерии, а не в Намимори. Хватит и того, что она боится телефонов — ей теперь что, шарахаться от столбов?       Не обращая никакого внимания на дурное предчувствие, она решительно шагнула вперëд, под солнце.       Проклятый фонарь был последним, что она видела, когда удар по голове лишил еë сознания.