Le Noir

POV Дэхен. — Ты мне все доказал. Пошли, — звучит надрывно и вполголоса. Словно слова вылетают из моего рта из последних сил роем черных насекомых в пыли: я говорил это уже не раз. — Я лишь кролик в отражении твоих фар, — напеваешь ты, роясь в своих рыжих волосах пальцами. Другой рукой скользишь вверх по кафельной серой стене притона. Молча взваливаю тебя на одно плечо и торопливо ухожу отсюда: ненавижу запах, обитающий здесь. Тошнит от этого смрада фантазий, наркомании и смерти.

***

Все твои руки утыканы маленькими ранками от внутривенных введений. — Пожалуйста, Енджэ, — шепчу я. Мы сидим в ванной, я скольжу губкой по нежной, кажется — совсем серой и прозрачной коже. Облокачиваешься спиной о мою грудь. И я в ответ — что еще остается делать — оставляю короткие мягкие поцелуи на твоей шее. — Ты же знаешь, что у меня нет никого и ничего дороже тебя. — Ошибаешься, Дэхен. У тебя нет ничего дороже любви к самоутешению и своим чувствам. Ты — эгоист. — Говори что хочешь. — Я думаю, тебе выгодно быть со мной, потому что ты хочешь выглядеть лучше в своих же глазах. Это самообман. — Думай как угодно. — Я отброс. — Перестань ненавидеть себя. — Ты точно такой же отброс. — Я действительно люблю тебя, — усталый выдох. А за ним — бескрайне долгие секунды тишины. Вскидываешь голову и мы совершенно перестаем шевелиться. Мы готовимся к тому, что сейчас скажешь ты: слова уже обоим известны наперед. Задерживаем дыхание и собираемся силами. Это нелегко, тем более теперь, когда в этой комнате остановилось время, но… — Я убил его, — признаешься ты и я жму плечами: атмосфера разряжается, жизнь возвращается в свое русло и губка вновь скользит по коже. Все как всегда. Цикличные движения хронически заболевающей вечности неизменны. Старуха-вселенная ложится на мягкую простынь в гробу и ждет, пока молоток над головой, грозно громыхнув, вобьет последний гвоздь. — Мы, Енджэ. Мы его убили. В твоих воспоминаниях наверняка всплывает то, как ты наносил удары мертвому. «Енджэ нанес последний. И еще один. Второй, третий — еще шесть, пока Дэхен не оттащил его. Этого хватило, чтобы…» Этого хватило. Перед глазами красное пятно растекается по полу. Вязкое, динамично-обжигающее цветом. Будто просится куда-нибудь еще. «Хорошая кровь, — подумал тогда Енджэ, вернувшись в воспоминания, — и цвет хороший. Вот бы сдать ее на донорство», — но нет. Это пятно, от которого необходимо избавиться во что бы то ни стало. И потратить впустую. Так жаль. — Жаль. Я бы убил его еще раз, — откровенно шепчешь ты. Я вновь замер, а ты продолжал жить. В моих воспоминаниях всплывает только правда: это я убил его. Не просто так. Действительно, непросто, совсем не так, как вспоминать об этом. Воспользовавшись твоей травмированностью, сказал, будто это дело рук обоих. Переложил вину только лишь во имя самозащиты. Я не знал, что крутилось у тебя в голове. Я хотел жить и хотел жить свободным. Вбил в нездоровую голову череду ярких воспоминаний. Так свидетель стал соучастником. «Нет, не нужно винить себя в том, что я сотворил с Енджэ. На самом деле, расскажи ему правду, он корил бы себя еще больше за то, что не нашел в себе сил нанести хоть один удар.» POV Енджэ. Иногда я думаю, что бы изменилось, если мы с ним все же уничтожили тебя. «Наверное, я был бы спокойнее», — самозабвенная ложь в себя. Она эхом сквозила в душе долгое время, пока не грохнулась куда-то на дно опустевшего организма. Нет. Все правильно в этот раз. И даже если мы делим одну мысль на двоих и упиваемся этим. «Все сложнее, чем кажется», — вот каким доводом я себя научился преследовать.

***

Когда выходишь из подъезда, я молча кидаю окурок в сторону и, отталкиваясь ногой от холодной кирпичной стены, следую за тобой, накидывая капюшон. Моросит, и ты по привычке нашариваешь вслепую своей правой мою руку. Хватаешь и тянешь за собой, а я только ускоряю шаг, разглядывая серые лужи под ногами. Они приносят с собой грязь и разливают ее по мокрому асфальту. Под твоими тяжелыми шагами они и вовсе разрываются в брызги, сливаясь в однородную мешанину. Обувь пачкается моментально, и я апатично перевожу взгляд. Ты, как всегда, смотришь только вперед, хмуришься, поджимая губы в полосу, в то время как неприятный колкий дождь бьет по лицу. Я никогда не смогу поймать то, что ты так тщательно высматриваешь где-то впереди. Лишь только в какой-то момент начинает казаться, что в мире не остается ничего святого и светлого, а ангелы уныло тянут реквием в честь теряющей себя и погибающей в преддверии рассвета расы. Но как же настоящее?

***

Ты так наигранно спокоен и холоден, что у меня сдают нервы. И я чищу зеленое, до скрежета глянцевое, яблоко острым ножом, и дважды обдумываю, сколько придется нанести, сколько ножевых ранений причинить я успею, прежде чем ты испустишь последний выдох. Я думаю, достаточно ли нож для этого наточен. А потом ты что-то спрашиваешь, и я, утвердительно кивнув, протягиваю тебе очищенную дольку. Ты как-то нехотя надкусываешь плод. Я морщу нос, осознавая, как тяготит пустая бездна постоянства. Кажетя, лишь только мир вокруг сужается. Едва ли остается, чем дышать. POV Дэхен. Насколько мы привыкли быть несчастливыми, и как далеко мы загоняем себя, чтобы счастье это было как можно недостижимее. Не то, чтобы могилы себе роем, просто прячемся под покров этой черноты, удушающей и горькой. Упиваемся драмой и чувствами, выводя их толстой кистью на пустом месте. Каждый про себя хочет быть жертвой, даже будучи маньяком. Даже будучи собственным насильником. Или же прикидываясь им — лишь бы перестать себя бояться. Лишь бы не думать, что сам он является чьим-то крестом. Ломаю фаланги пальцев, когда ты в очередной раз вводишь внутривенно. Зубы издают неприятный скрежет. Так надумано, и на самом деле… Люди боятся самих себя. Люди создали семь грехов и десять заповедей из страха перед желанием преступить их. Придумали мораль и воздвигли рамки ограничений, чтобы было на что опереться в случае провала, чтобы было, чем себя оправдать — лишь бы избежать попытку придти к счастью. Люди любят свои страхи, оттого страшатся последствий и боятся смерти. Будучи искушенным, но движимым страхом, если ты знаешь, когда остановиться, смерть презрительно запрокинет голову. Развернется, и подойдет к кому-нибудь за углом. Смерть, возможно, тоже ленива. Боится ли смерть грехов, надуманных людьми, и заповедей, написанных ими же? Откуда знать, никто никогда об этом не думал. Будучи искушенным остановиться невозможно. — Енджэ, нам теперь нельзя пересекаться. POV Енджэ. Смотрю на тебя. Не понимаю, настоящий ли, а за твоей спиной вижу его и я знаю точно — это по-настоящему. И это не прощает нас. А между строк твое еле живое, но не желающее угасать «я люблю тебя» пригрелось. Глупое, надеющееся на продолжение самого себя. Ты же и не любишь уже, просто свыкся. И все твои чувства: шаг, следующий, еще один.

«Гниющие черви под метро, пойманные между станциями».

Твои опущенные глаза. Немой усталый город. Грязная выбитая местами плитка. Лужи, лужи, лужи. Грубый ветер, что раскидывает колкие капли, рассекая их. Прячу лицо в поднятый воротник пальто. И ты повторяется: шаг, следующий, еще один. Останавливаюсь. Ты бежишь вперед и ускользаешь. Снова. «Я будто кролик в отражении твоих фар», — напеваю и ввожу внутривенно. Иногда мне начинает казаться, что это ты убил его — наше чувство любви. Но теперь это не важно, ведь все равно у этой истории нет конца, она ходит по кругу. Закончилась — и начинается сначала. Рондо. Вряд ли грядущей весной тебе удастся лицезреть оранжевое солнце. Потому что финалом здесь может стать лишь смерть.