Le Noir

— Я тебя ненавижу, — ты говоришь так тихо, вкрадчиво и надрывно, что, будь на месте меня кто-то другой, он принял бы произнесенное за шум ветра. Я слышу тебя будто гром среди ясного неба. Потому что эта ненависть адресована мне. Ты так же резко замолкаешь, как и начал говорить, а я просто сижу и курю. — Ты хочешь признаний? Я виноват, — выдыхаю дым. Ты уставился в одну точку, словно меня здесь нет. Словно здесь нет тебя. — Ты хочешь правды? Я сплю с Хенмин, но возвращаюсь к тебе, мне неизвестно почему, скорее — из-за чувства вины. Ты не стремишься вернуться. Вообще. Поэтому сейчас… все так трудно. — Чоноп~а. Тишину запоняют параллели многоточий от твоего нежелания слушать. Ты не хочешь больше ничего. Я хочу всего. Всего того, что было раньше; того, что было в начале. — Ты хочешь справедливости? Отруби мне конечности, — припоминаю, что топор завалялся где-то в кладовке. Не отвечаешь снова. Я делаю очередную затяжку, и смахиваю пепел прямо на деревянный пол. Когда-то ты покрасил его в белый, а теперь щепки отовсюду торчат, и цвет его становился все ближе к черному, оттеняя серым. — Ты хочешь мести? Но как тогда ты назовешь свое поведение сейчас? Края твоих губ на долю секунды затрагивает улыбка, и ты пытаешься встать с кресла. Ты двигаешься тяжело, будто сломанная кукла. Достигаешь столешницы и ровняешься со мной ростом. Тебя немного трясет, когда ты опираешься на мебель. — Это все я знаю, — тянешь нехотя. — Чего ты хочешь тогда? — Решения. Я делаю очередную затяжку. Часы молчат так долго, что кажется, будто время остановилось. Тебя оно обременяет ожиданием. Мне же его дарует. Я делаю последнюю затяжку. Тушу фильтр прямо об стол. Бросаю окурок в мусорку. Тебя раздирает кашлем, и от того, как тебя начинает трясти, посуда на столе ходуном ходит. Я едва касаюсь тебя — придерживаю за локти. Ты отрицательно машешь головой — не надо. Конечно же, как всегда. Убираю руки, и не знаю, куда деть — ни их, ни себя. Я за­мираю от­че­го-то на мгновение, и до ме­ня до­ходит смысл ска­зан­но­го то­бой. — Ты зна­ешь, что мой вы­бор па­дет не в твою поль­зу, — на­конец, вы­дыхаю я. Ты то­же вы­дыха­ешь, и твои гу­бы ед­ва ли не ис­ка­жа­ют­ся в жут­кой улыб­ке. — Сам ви­новат, — на­поми­на­ешь ты, зап­ро­киды­вая го­лову и за­лива­ясь следом сме­хом. Ме­ня пе­редер­ги­ва­ет и буд­то хо­чет­ся вы­лететь из этой квар­ти­ры, запе­реть те­бя на ключ, и боль­ше ни­ког­да об этом не вспо­минать. Но толь­ко проб­ле­ма в том, что, я уве­рен, да­же му­ми­ей ты посчитаешь нужным прес­ле­довать ме­ня. Я опас­ли­во смот­рю на сме­юще­гося те­бя — сто­леш­ни­ца тря­сет­ся силь­нее, и хрус­таль­ный кув­шин с во­дой, сто­ящий на са­мом краю, на­конец, па­да­ет. Я за­воро­жено наб­лю­даю за этим, в то вре­мя как ты да­же не об­ра­ща­ешь вни­мания на звук раз­би­ва­юще­гося стек­ла, и на то, как оно рас­сы­па­ет­ся ос­колка­ми пря­мо ря­дом с тво­ими бо­сыми но­гами. Впер­вые от­че­го-то по­нимаю, нас­коль­ко ты ус­тал от все­го это­го. — По­чему ты все еще хо­чешь жить? — спра­шиваю ше­потом. А ты смот­ришь мне пря­мо в гла­за, и что-то там, внут­ри, до­гарая — вос­пла­меня­ет­ся. — Потому что ты наблюдаешь за мной. Где-то за окном пролетает самолет, пуская низко звуковую волну. Даже давит на виски. И я, нехотя, начинаю подавлять навалившиеся воспоминания. Отчего-то поневоле задумываюсь, кто же из нас по-настоящему сломлен, если ты — непреклонен, а я не могу смириться. — Что, осознал? — надменная улыбка на твоем лице заставляет меня срастись с полом и раскрыть вновь глаза. Ты возвышаешься, будто только этой мысли в моей голове и ожидал. И мне становится до жути невыносимо находиться здесь. Один из нас разрушил другого своими чувствами. Я смотрю в пол, и краска отчего-то вновь становится гладкой. Поднимаю взгляд на столешницу: хрустальный кувшин с водой остается стоять нетронутым. Перевожу глаза на тебя: стоишь, гордо выпрямив спину и сложа руки на груди. — Ты же сломленный! — вскрикиваю вслух. Киваешь. — Но не разбитый. Я разворачиваюсь, и что-то мешает идти: битое стекло внутри гремит так, что закладывает уши. Оно режет душу изнутри. Меня немного трясет. Осознание приходит слишком поздно. — Хочешь справедливости? — кидаешь вдогонку, и твой голос раздается всюду. Оборачиваюсь на тебя через силу: осколки внутри со скрипом и скрежетом трутся друг о друга. Скольжу взглядом ниже и упираюсь в кувалду в твоей руке. Ты заходишься оглушающим заливистым смехом. А в глазах горит: «Разбей».