Le Noir

— Как ты? С тобой все хорошо? — Я в порядке, — бросает Ким заученную фразу так, что, кажется, она была готова сорваться с его языка в любую секунду, стать ответом на любой вопрос. Говорил ли он что-либо другое в последнее время? А спрашивали ли его еще о чем-то? — Я принес немного вина, — показательно трясет пакетом с бутылками Енгук. Компания взрывается ликующими возгласами. А Енгук смотрит на Химчана так, будто не хотел бы видеть рядом с собой сейчас никого кроме. Химчан еле заметно улыбается и отводит взгляд в сторону, показательно отворачиваясь и демонстративно начиная проверять на свежесть устриц. А сам думает, какая все же гадость эти морепродукты. И вино это и вся их компания интеллектуалов, невпопад разбрасывающих всякие заумные и модные фразы по всем углам этой комнаты. Так нелепо прижимающие друг друга возле них же — будто начитались всяких любовных романов или же «туалетного чтива», — как привык называть это сам Химчан. Одно название всего этого сборища: «Корпоратив», — для него звучит так, будто амебные неудачники с работы, которые не видят мира дальше своей офисной коробки, пытаются найти себе новую жертву на один вечер среди знакомых. Чтобы было не стыдно за пьяный секс длинной в две минуты, а на следующий день можно было откреститься от коллеги дежурным: «Мы просто перебрали лишнего». Они такие пафосные, искусственные и неживые. Пресные анчоусы корпоративного разума. «Манекены в тряпках по цене, за которую можно продать весь мир», — вот так на самом деле думает про них Ким Химчан. И можно считать его двуличным сколько угодно — а парень просто хочет выжить в этом мире, поэтому вместо любимых затертых и испачкавшихся в какой-то краске треников на нем сейчас дресс-кодовые штаны брюки, по цене которых можно накормить всю Африку и раздать половину долгов Европы. И поэтому он сейчас не пьет свое любимое — насыщенное темное пиво в каком-то караоке клуба самого последнего, но так горячо любимого задрипанного района Сеула, а тянется за бокалом чего-то горько-сладкого с каким-то не вполне адекватным и излишне пафосным названием. Поэтому он слушает эту играющую здесь музыку какой-то европейской Аддели, а не пение бабушки Сун «미워도 다시 한번». Он здесь только потому, что так надо. Отказать на трехсотый раз было бы просто «некультурно». И самому Киму плевать, хоть бы его в лицо обозвали дырявым башмаком. Но груз весомого «так надо» заставляет удавить все его желания на корню и перестроить планы хотя бы на один вечер. Когда он выходит на балкон, не желая слушать иноязычной песни на ломаном английском с невыговариваемым для него названием «Chandelier» в старательном, но от этого ничуть не более сносном (а скорее даже, наоборот, заставляющим захотеть убить себя) исполнении девушки по имени Чоа, Енгук проскальзывает за ним и запирает дверь покрепче. — Она не пройдет кастинг «Фабрики Звезд-5», — сообщает Банг. Ким гаденько скалится в знак согласия и протягивает ему портсигар. Енгук отмахивается: «Курю только когда выпью», — и упирается глазами в непонятливый взгляд оппонента, который заставляет объясниться: «Я еще трезвый». Енгук на самом деле трезвый, но он не теряется и этот фактор вообще никак не мешает ему вовлечь Химчана в длинный поцелуй. Странно, но «смочивший горло» Ким отстраняется первым и первым спускает это все на тормоза. — Блядство, — откровенно комментирует он происходящее, — сосусь с мужиком, дожили. Сделал из меня сопливое чмо и исчез к хуям. Молодец, Енгук. Хотя бы это на тебя похоже. — Химчан? — прошелестел вопрошающе Енгук таким тоном, будто названный — главная героиня любой и каждой диснеевской сказки. Кима этот «звук» вымораживает до жути. — Химчан, — сквозь зубы хрипло и безо всякой тупой нежности диктует он. — С тобой все в порядке… — тут Енгук делает паузу, вроде как смакуя имя у себя на языке, а затем, подобрав интонацию, добавляет, — Химчан? В этот раз звучит лучше. Но Кима все равно напрягает произошедшее. Енгука не напрягает — его будто удивляет то, что Ким Химчан собственной персоной не только знает (что уже шок) как звучат матерные слова, но и (!) сам матерится так, будто приучен к этому с детства. «Человека из гетто можно вытащить. Гетто из человека…», — Химчан смотрит на Енгука просто… по-всякому. От лютой ненависти до дикой боли. Все — вот, что он испытывает. — Я в порядке, — убеждает он, и следом, — а ты? Это вообще ты, Енгук? Не помню я тебя таким. Такого не было. Был хамящий Енгук, дымящий, как паровоз и бухающий в три очка. Был натягивающий всех Енгук и был Енгук, матерящий все, на чем стоит этот белый свет. Был ввязывающийся во все потасовки Енгук. Был живой Енгук, который чувствовал все так охуенно ярко, что, блять, даже у окружающих колени подкашивались. Был ублюдочный Енгук, который писал свой неуклюжий, но такой охуенно крутой реп и читал его под собственноручно миксованные биты. Твое приближение за два квартала можно было узнать. Случилась какая-то херня? А, это просто Енгук балуется — ничего особенного. Был Енгук, которого я знал, на которого равнялся, которого любил. Химчана сорвало. А Енгук стоял все с тем же выражением лица и молча наблюдал за этим. — Где он? — еле слышно прошептал Ким, пряча выступившие на глаза слезы. — Извини меня, Химчан, — Банг нежно провел ладонью по щеке оппонента, — мы просто выросли. — Ты просто вырос и это внезапно дало тебе право меняться? — хрипло выдохнул Ким, — и это твое оправдание, Банг? Енгук пожал плечами, а затем перевел взгляд в темное ночное небо. — Я, наверное, пойду, — произнес он, подумав, что ничем не сможет сейчас помочь Химчану. Это осознание — оно придет к Киму позже. Мальчик успокоится. — Не смей возвращаться, — кинул вдогонку Ким, — я не буду любить тебя таким. Енгук, не ожидавший услышать этой фразы, крепко схватил дверную ручку, монотонно уставившись на нее. И яд слов Химчана с громким треском надломил в нем какую-то твердую скорлупу. — А каким будешь? — спросил вдруг парень. Химчан замер. Енгук развернулся — нет, черт, Енгук развернулся и кинулся на Химчана. Он больно врезался ладонью в его залаченные волосы и, сжав их, оттянул спутанные липкие пряди чуть назад, заставляя Кима посмотреть на себя, — какого, отвечай, Химчан, — прорычал он его имя парню в губы. Прорычал так, как надо. — Таким, каким ты есть. Того, кем ты являешься — и никак не иначе, — ответил Ким, с вызовом глядя Бангу в глаза. Енгук выразил свое мнение на этот счет в новом поцелуе: он больно прикусил губу Химчана и, языком раскрыв его губы, скользнул внутрь. Он целовал его жадно, срывая хриплые полувздохи. Руки Химчана скользили вверх по воздуху. — Тебе по нраву такое обращение? — процедил Енгук, отрываясь от парня и напоследок прикусывая и оттягивая его нижнюю губу. Химчан кивнул, задыхаясь от воздуха, которого набрал в легкие слишком много. «Крышесносно», — подумал Ким, распахнув глаза и обведя взглядом лицо Банга, — «крышесносно так взрослеть. Лучше со мной ничего не случалось». Енгук не соглашается — тоже мысленно. А на деле обрывает его полет мыслей. Обрезает гофрированные бесцветные крылья: — Я не буду больше таким. И тебе не стоит цепляться за прошлое. Будет только больнее. А сейчас все хотя бы в порядке. Банг уходит, а Ким медленно и совершенно безвольно опускается на колени. В горле стоит ком. Ему ведь совершенно не за что цепляться. И больнее больше не будет.