Архивы нашей памяти

— Как тебя зовут? — спросил он спустя три недели после того случая с Ником и Колином.       За все предыдущие дни они не обмолвились ни словом. Джокер не подходил к ней, а Харлин боялась приблизиться к нему ближе, чем на несколько метров. Лишь изредка она украдкой смотрела на него, когда он сидел в полном одиночестве за каждым приёмом пищи, и иногда — возможно, чаще, чем могла ожидать — ловила на себе его внимательные взгляды. Она делала вид, что её это не пугает. Не пугает внимание Джокера, не пугает то, как пристально он на неё смотрит, когда она рисует в общей комнате или идёт по коридору на занятия, не пугает улыбка, часто блуждающая по его лицу, — не то хитрая, не то безумная, и оттого не менее зловещая, — не пугает он сам. — Харлин Квинзель, — коротко ответила она. — Харли-и-и-и-и-н, — начал растягивать он её имя, лениво, с насмешкой в голосе. — Слишком скучно, — наконец констатировал он. — Я буду звать тебя Харли. Харли… как ты сказала? Квинн… — Квинзель, — поправила его Харлин. — Квинн звучит лучше, — хмыкнул он.       Харлин не нравилось, когда её так называли. Никто её так не называл. — Но я Харлин, — возразила она. — Харлин Квинзель. — А я Джокер, и я буду называть тебя так, как мне вздумается! — расхохотался он, и по его лицу снова расползлась эта зловещая улыбка. — Почему ты называешь себя Джокером? — ни с того ни с сего спросила Харлин. — Почему не говоришь никому своё настоящее имя? — Харли, Харли, Харли, — Джокер укоризненно покачал головой. — Что такое имя? Имя, куколка, это то, что отражает твою сущность, показывает, кто ты есть на самом деле. Моё имя — Джокер. — А твоё настоящее имя? — повторила Харлин свой вопрос. — Не нужно тебе его знать, — отрезал Джокер, отворачиваясь от неё. — «Джокер», потому что весёлый? — предположила Харлин. — Джокер, потому что непредсказуемый, Джокер, потому что не подчиняется никаким законам, Джокер, потому что всегда имеет туз в рукаве! — воскликнул он и снова расхохотался. — Тебе не понять, куколка. Ей не понять?       На несколько минут между ними повисло молчание. Харлин пыталась переварить и осознать всё, сказанное Джокером, а Джокер в свою очередь просто сидел, уставившись в окно; почему-то его внимание привлекли капли дождя, скользящие по стеклу, или же он просто старательно избегал продолжения разговора. В комнате, кроме них, никого не было. Младшие делали поделки из пластилина вместе с молоденькой воспитательницей, а старшие ещё не вернулись с занятий. Харлин не любила всё это «детское творчество», а Джокер просто не считал необходимым посещать уроки геометрии. Однако вскоре тишина, повисшая в воздухе, начала давить на уши. — Почему ты ни с кем не общаешься? — спросила Харлин. — Я видела, ты всё время ходишь один, хотя тебя тут все знают.       Да, Джокера знали решительно все в приюте, начиная от тех, кто находится здесь уже довольно давно, и заканчивая недавно пришедшими ребятами, вроде Харлин. И тем не менее, не было ни одного человека на её памяти, кто бы отозвался о нём положительно. Не то, чтобы она очень интересовалась Джокером, нет, просто возмущённые или же испуганные — а иногда и те, и другие — вопли других детей о том, что «опять учудил этот клоун», были слышны всем в радиусе нескольких метров. Причём, своих «жертв» Джокер выбирал неслучайно. Как правило, ими становились те, кто чем-либо его не устраивал, а так как не было ни одного человека в приюте, кто бы полностью устроил такого человека, как он, доставалось всем. Кому-то чаще, кому-то реже. И даже мисс Визл, тяжело вздыхая, не раз говорила: «Ума не приложу, как с ним быть. За всё время, что он находится здесь, он ни разу никому не доверился и даже толком не разговаривал. Он как будто живёт сам по себе».       Так на самом деле и было. Джокер и правда жил сам по себе, и казалось, окружающие вообще мало его волновали. Приют для него и вовсе был всего лишь временным пристанищем, вынужденной мерой за неимением выбора, — органы опеки долго не оставляли его в покое, — а прогнившие насквозь фразы вроде «одной большой семьи», «шанса начать жизнь заново» пускай останутся для слюнтяев и псевдоромантиков, к коим Джокер себя никак не относил. — Наблюдала за мной? — хитро сощурился Джокер, заставляя Харлин смутиться и даже слегка покраснеть. — Не люблю общаться с кретинами, — пояснил он, и этого ответа оказалось достаточно, чтобы понять — Джокер совершенно иначе смотрит на мир, нежели остальные. — Почему они называют тебя клоуном? — продолжала задавать вопросы Харлин. — Они смеются над тобой? — О, они пытались смеяться, — злорадно усмехнулся он. — И что ты делал? — она смотрела на Джокера пытливым взглядом. — Становился тем, кем они меня считают, — ответил он. — И шутил. — Я видела, как ты пулялся иголками в какого-то мальчишку! — воскликнула Харлин. — А шутка — это когда смешно. — Мне было смешно, — хохотнул Джокер. — Шутка должна быть смешной для всех, — укоризненно сказала она. — Плевать на всех, — пожал плечами он, — я шучу для себя. — Ты не помнишь его, да? — вдруг тихо спросила Харлин. Джокер взглянул на неё, вскинув брови. — Твоё настоящее имя, — пояснила она, — ты не помнишь его или просто не хочешь говорить? — Не помню или просто не хочу говорить, — согласился он.       Харлин посмотрела на Джокер проницательным взглядом. Он выглядел для неё умным, по крайней мере, гораздо умнее многих старших ребят. Умным, но одиноким и не желавшим ни с кем контактировать. Как и она. Ей не очень нравилось общение со сверстниками, старшие же считали её слишком маленькой. Она не чувствовала себя как дома и не испытывала большого желания ни с кем сближаться, но разговаривать с Джокером ей нравилось, хоть он и не всегда был настроен на разговор и вёл себя довольно странно, однако к этому можно привыкнуть, так ей казалось. — Разве тебе нравится всё время быть одному, разве тебе нравится быть без имени, разве не хотелось, чтобы кто-нибудь назвал тебя так, как называли родители? — удивлённо произнесла Харлин. — Никогда. Не задавай. Мне. Глупых. Вопросов, — глаза Джокера вдруг вспыхнули яростью. Он схватил девчонку за горло, заставив заткнуться, и с минуту буравил её своим гипнотическим взглядом. Его речь лилась непрерывным потоком. — Твоё имя перестаёт что-либо значить, когда ты попадаешь сюда. Твоё имя — это то, кем ты был прежде, и ты уже никогда им не будешь, куколка. Никто не будет. Каждый, кто попадает сюда, становится другим, а прошлое растворяется, становится лишь иллюзией, перестаёт существовать. Твоё прошлое уже неважно, та, кем ты была раньше, больше не имеет никакого значения. Пора бы уже уяснить это. Смирись, и добро пожаловать, — выпалил Джокер, а затем, неожиданно отпустив её, добавил: — Меня зовут Джокер. И нет, мне не хочется, чтобы меня звали иначе. — А меня — Харли, — еле слышно прошептала она. — Харли Квинн.       Следующие две недели Джокер не сказал ей ни слова. Не из-за обиды и не из-за задетых чувств, нет, просто ему нужно было время подумать. Над её словами? Возможно.       Конечно, ему никто был не нужен, и он не собирался вписываться ни в одну компанию идиотов. И разговаривать ему тоже ни с кем не нужно. По крайней мере, так он себя убеждал.       Девчонка больше не лезла к нему с расспросами и не полезет в ближайшее время, думал Джокер, слишком сильно он её напугал. Хотя иногда он и сам был не прочь ответить на парочку её дурацких вопросов. Уж очень они были забавные и по-детски наивные. Странно, но из всех надоедливых глупых людей, окружавших его, Харли Квинн, как он её называл, его почти не раздражала. Хотя нет. Раздражала, конечно, но он готов был немного потерпеть. Иногда. Уж очень она забавная, эта малявка, грезящая о своём прошлом, которого никак не вернуть. Никто не возвращал. И у неё не получится. Пора бы уже это уяснить и увидеть другую сторону жизни. Что ж, это можно устроить. Что такое имя? Имя показывает, кто ты есть на самом деле. Харлин не нравилось, когда её называли Харли. Харлин бесилась, когда сокращали её фамилию. Никто её так не называл, но когда это делал Джокер, она почти не возражала.