Life is... Strange

Сначала Стиву казалось, что такой нагрузки — сначала почти целый день пары и практика, а потом целую ночь стоять за стойкой — организм не выдержит. И что его срубит где-нибудь посреди пары, или прямо на этой самой стойке лицом в чужую чашку с кофе, или по дороге в кампус. Просто где-нибудь. Потом неожиданно оказывается, что спать четыре часа в день — нормально. Ну, не нормально, конечно, но вполне себе возможно. Ещё нормально отсыпаться в выходные, когда ночная смена в кафе трансформируется в дневную, а учёба остаётся только в виде заданий на понедельник. И делать эти задания прямо в кафе, в перерывах от посетителя к посетителю. В общем, жить можно. В кафе почти не заглядывают знакомые — и это к счастью, хотя Стив почти уверен, что им хватило бы ума не шутить о месте работы. Но проходит совсем немного времени — и по выходным, к самому открытию, зачем-то почти каждый день появляется Шерлок. Стив не говорил ему о том, что работает, и уж тем более не сказал бы, где именно — но брату, как всегда, информация не требуется, он находит её сам. И не задаёт никаких вопросов, за что Стивен ему очень благодарен. В свои визиты Шерлок вообще почти ничего не говорит. Молча устраивается за стойкой, пододвигает к себе высокий бокал с ручкой и медленно тянет из него сладкий красноватый глинтвейн. Стиву кажется, что он брата совсем не знает. Потому что в его понимании Шерлок и глинтвейн — это как… ну, как королева и водка. То есть вроде бы возможно, но абсолютно несочетаемо. — Майкрофт? — наконец решается уточнить он. Шерлок молча качает головой. А потом бросает скороговоркой: — Ввязался в дело. Думал, справлюсь, но сложно.  — Расскажешь? В ответ не следует даже жеста. Разумеется, нет, Стив даже не сомневался, но… *** Общение с остальными происходит, конечно, реже, но в какой-то мере душевнее. Например, Джон, которого Стив теперь видит едва ли пару раз в неделю, шутит, что потеря контроля старшего брата в его случае — как потеря девственности. В смысле, что быстро, резко и со временем начнёт приносить ещё и удовольствие. И ещё шутит что-то вроде «мы будем помнить павших в бою». И помогает Стиву с учёбой, не переставая отпускать шуточки — просто чтобы подбодрить, и это правда невероятно ценно. А потом, однажды и вдруг, заявляется под утро, , вымотанный, кажется, до крайности, за пару часов до начала занятий, и лошадиными дозами глушит латте. И через время начинает — совсем как Шерлок — заглядывать с пугающей регулярностью. — Ну и что случилось? — не выдерживает Стив, когда в один из дней сосед просачивается внутрь кафе уже не к утру, а почти ночью, в половине четвёртого. И выражение его лица, а в частности здоровенные мешки под глазами, не особенно-то Стиву нравится. — Ричи случился, — коротко бросает Ватсон, утыкается лбом в стойку и оглушительно зевает. — Чёрт бы его побрал. От белой кофейной чашки тянутся вверх полупрозрачные завитки пара. На непонимающий взгляд Стива Джон отвечает усталым смешком. — Ты у нас там теперь нечастый гость, я и забыл. В общем, твой распрекрасный сумасшедший теперь пасётся у нас в комнате, тебя караулит. И моего мнения обо всём этом, разумеется, не спросил. Неудобно, знаешь ли, нормально жить, если у тебя в соседях внезапно нарисовался главный пидорас Бартса. — Зачем? — только и может переспросить Стив. Разбираться в интригах — не его конёк, но тут на первое место встаёт даже не желание понять, а искреннее недоумение. Никогда не относился с предубеждением к ирландцам. Никогда не поздно начать. — Да чтоб я знал, — вздыхает в ответ Ватсон. — Если честно, мне всё равно. Просто разберитесь уже между собой как-нибудь, потому что некоторым людям, представьте себе, нужен полноценный сон. — Если он хочет чего-то от меня, то почему бы не сказать об этом мне? — Стив отворачивается и начинает протирать высокие стеклянные бокалы, чтобы скрыть раздражение. — А то я, выходит, вообще самым последним об этом узнаю. Можешь передать ему, что я в основном бываю только здесь. — Сам придёт, если надо будет, — огрызается Джон. — Тебя тут половина университета видела, кто-нибудь да рассказал. Стив только пожимает плечами. Больше Джон тему Ричи не заводит. И вообще про общих знакомых, кажется, старается не рассказывать. *** Всё-таки он появляется. Почему-то нескоро, только в конце зимы, но как будто ничего не изменилось — задранный нос, холод от распахнутой двери, небрежный жест. Пиджак. Раздражение. — Глинтвейн сваришь? — ядовито улыбается ирландец. Стив молча отворачивается и тянется за стаканом, спиной чувствуя взгляд местной знаменитости. Чёрт бы его побрал, и ведь не пошлёшь никуда, даже если вежливо — корпоративные правила и прочие неудобные штуки. Поэтому приходится терпеть и аккуратно резать фрукты, пока в спину почти физически ввинчивается неприятный взгляд. Впрочем, в удовольствии съязвить Стив может себе не отказывать. — Ваше пойло, сир, — поставить бокал на поверхность чуть резче, чем надо — и на рукаве белого пиджака расплываются красноватые пятна. А оно, оказывается, красиво. Как картина без сюжета и в двух цветах. Ирландец реагирует спокойно. В смысле — никак. Непонятно хмыкает, тянется к бокалу, другим рукавом размазывая по стойке упавшие на неё капли. И на Стива вообще не смотрит — хотя это как раз-таки хорошо. Меньше шансов нарваться на перебранку — или что-нибудь похуже. Тем не менее, в воздухе просто висит напряжённое раздражение. Совсем как дома, думает Стив, пока осторожно ссыпает из пакета чёрные чайные листья, больше похожие на крохотных червяков. Когда он возвращается к стойке с горячей чашкой в руках, на месте Брука уже сидит незнакомая девушка в длинном платье — и ощущение надвигающейся грозы улетучивается почти сразу. *** За окном — противная грязь и мерцающий в свете фонарей снег. Наверняка мокрый, но что поделать. А смена заканчивается через пятнадцать минут, но никого нет, и поэтому уже можно начинать собираться. Стив на автопилоте протирает бокалы и стойку, задвигает стулья и поправляет стопку салфеток на ближайшем столике. Не глядя натягивает куртку — и холодный ветер с мокрыми снежинками, стоит открыть дверь, бьёт прямо в лицо. Конечно, это поможет не заснуть на ходу. Но всё равно мерзко. Идти недалеко. Стив вглядывается в сумрак, как будто надеется там кого-нибудь рассмотреть, и шагает из-под навеса в февральскую слякоть — резко, как в воду ныряет. Вокруг, по счастью, никого нет, то есть не придётся отвлекаться, а ещё хуже — разговаривать, и… — Стой, — звенит в тишине неприятно знакомый голос, и Стив едва не закатывает глаза. Ну всё, приехали. — Отпусти. — Боишься? Вроде уже взрослый мальчик, — отвратительно хихикает незваный собеседник, вцепляясь в рукав только сильнее. — Мне неприятно. Отпусти. Стив не боится — и правда, чего тут бояться. Он просто чертовски сильно замёрз и хочет спать, под ногами расползается в мокрую мерзкую кашу едва выпавший снег, и вот препираться с местным юродивым из-за какой-то одному ему понятной причины сейчас вообще не время. — Ни за что. Конечно, начинать дискуссию не хочется не только поэтому. Ещё потому, что ирландец действительно невероятно раздражает. Стив, который учился контролировать себя так долго, моментами даже немного теряется от этого раздражения — потому что ни избавиться от него совсем, ни даже скрыть мало-мальски прилично не может. Ну и что это вообще такое, спрашивается? Но подумать об этом можно потом. А пока с неба в лицо летят мокрые снежные хлопья, ботинки, кажется, промокли, а в руку железной хваткой вцепился человек, которому Стивен вряд ли бы когда-нибудь добровольно позволил до себя дотронуться, и что-то от него хочет. Ещё бы знать, что именно, потому что никаких конструктивных предложений от Ричи Стив пока не слышал. — Ну и зачем ты за мной таскаешься? — переспрашивает Стив снова, и не факт, что в этот раз ответ будет. — Ну, ты ведь сказал, что не знаешь меня, — растягивая гласные, почти мурлыкает Брук, и, подумать только, Стиву удаётся сдержаться и не врезать ему. — Скажем так, после нашей первой встречи это несколько задевает. — Я и не знаю, — с долей недоумения уточняет он. — За исключением того, что чуть не сбил тебя с ног, и если это считается узнаванием человека, то я, возможно, знаком с половиной населения Лондона. А теперь, будь добр, отвяжись? И делает шаг в сторону. И запоздало понимает, что его, в общем-то, никто и не держит уже — а Брук стоит на месте с выражением лица обиженного ребёнка. Хотелось бы знать, что ещё с этим не так, но только не сейчас. А сейчас — спать. *** Стив открывает дверь как всегда максимально тихо и осторожно — чтобы не разбудить Джона, потому что сам был бы не слишком рад грохоту посреди ночи. Раздевается, случайно звякая пряжкой ремня обо что-то, в темноте не видно, и замирает, прислушиваясь: соседа просто так не выдернешь из сна, но лучше не пытаться. На самом деле это забавно, как будто в шпиона играть. За окном почти ни черта не видно, но снег, кажется, кончился, и теперь из приоткрытой форточки тянет уже не ледяной февральской сыростью, а чем-то неуловимым — как и всегда ровно перед тем, когда наступает весна. Стивен засыпает впервые за долгое время без дурацких мыслей, но дело, наверное, совершенно не в Бруке. *** Утро приносит головную боль. Чёрт знает, с чего вдруг. Стив с трудом сползает с кровати — сосед, кажется, спит ещё — с двоякими намерениями: то ли умыться ледяной водой, то ли в этой воде утопиться к чертям. Ещё и комната как будто ходуном ходит, так что ухватиться за дверную ручку получается далеко не с первого раза. Правда, открывая дверь, Стив тут же об этом жалеет. Потому что — ну да, кто ещё это мог быть? — с той стороны порога, уже занеся руку, чтобы постучать, маячит до трясучки надоевший Ричи. Вот только у Стива чертовски сильно болит голова, и в этот момент он даже не собирается быть хотя бы минимально вежливым. — Дай пройти. — Обойдёшься, — зло огрызается Брук, действительно не двигаясь с места. — Дважды повторять не буду. Что ты вообще тут забыл? Не мешай. — Ты со мной поговоришь, — заявляет он, цепляя Стивена за локоть. — Никто не имеет права игнорировать мои вопросы и что-либо мне приказывать. Тем более ты, даже если ты якобы умный. Так что тебе надо понять, что выбора вообще не бывает, и… — Совсем наоборот, — стараясь не морщиться от игл в виске, фыркает Стив. — По-моему, это тебе надо понять, что ты не имеешь права вторгаться в чью-то личную жизнь. Тем более так. Что мне сделать, чтобы ты отстал? Впрочем, я знаю, что: пошёл в задницу, ясно? Чем быстрее, тем лучше для нас обоих. Брук отлично держится на ногах, даже если его неожиданно толкнуть; Стив искренне надеется, что попал ему дверью по носу, который тот суёт во все щели. В одном Ричи прав, выбора и правда нет, особенно когда дело касается круглосуточных преследований. И тогда вариант остаётся только один. *** Шерлок приходит снова. Ничего не изменилось, вот только эта стабильность единственное, что на самом деле не хочется менять. Стив автоматически кромсает фрукты, не заботясь о том, как они будут потом выглядеть, и перебирает в голове самые дурацкие формулировки. Потому что если не суметь сейчас придумать ни единого аргумента, это наверняка будет выглядеть как-то… Попросить означает сдаться. Но промолчать означает позволить выносить себе мозг ещё некоторое — и, наверное, крайне долгое — количество времени. — Шерлок, я хотел… Он оборачивается так резко, что едва не сталкивает бокалы со стойки. И тут же наталкивается, словно физически, на взгляд брата, прочитать который Стив сейчас наверняка не может, слишком много там всего. И этим ему как будто пережимает горло. — В общем, я подумал… Ну, ты… Дубль три. Блять. — Ты как-то, ну, предлагал мне… Шерлок всем своим видом выражает тяжелейшую скуку. Стиву почему-то отчаянно хочется его ударить. — Либо говори, либо вообще заткнись. — Ты недавно предлагал мне жить с тобой, — наконец начинает Стив, не очень издалека, но и не прямо в лоб. — Я рассмотрел твоё предложение. Шерлок поднимает голову и впервые за долгое время смотрит на брата с весомой долей непонимания. Чёрт знает, что именно ему непонятно: почему Стив так долго терпел, или почему именно сейчас, или… — И каков результат? — Положительный. Тем не менее, он — едва ли не впервые за всё время, которое они друг друга знают — не язвит и не ухмыляется самым мерзким образом. Просто молча кладёт на полированную стойку небольшой ключ с глубокой царапиной через головку и едва заметно улыбается чему-то своему.