Life is... Strange

Стив открывает глаза так резко, что это почти больно — в основном из-за бьющих в окно лучей, непривычных для Лондона и ярких настолько немилосердно, будто солнце решило лично ему испепелить глазные яблоки. Вообще-то обычно он просыпается довольно медленно, в том числе глаза открывает на короткие промежутки времени и немного, чтобы успеть привыкнуть к свету; но сегодня причиной пробуждения становится не будильник, а знакомое вследствие определённых причин желание откусить кому-нибудь лицо. Под кем-нибудь Стив сейчас подразумевал бы человека, яростно барабанящего в дверь квартиры — так громко, что отлично слышно со второго этажа, через лестницу, обычно не могущую похвастаться хорошей распространяемостью звука. Конечно, злиться вот так, заранее, глупо: это может быть кто угодно, причём вероятнее всего гости — ну, если точнее, клиенты — Шерлока или посетители чудесной старушки миссис Хадсон, домовладелицы. Но почему-то Стив уверен, что точно угадает, кто именно сейчас стоит на пороге за этой грешной дверью и активно нарывается на скандал. Собственно, Стив знает всего одного такого человека; и тот, кто этого человека воспитывал, либо был законченным жаворонком, либо элементарно забыл упомянуть, что просто неприлично приходить в гости настолько ранним утром. Правда, где-то здесь и возникает проблема. Насколько Стивен вообще этого придурка знает, он мог бы предположить, что причина, которая его сюда привела, если не жизненно важна, то как минимум требует решения для него самого прямо сейчас. Во всяком случае, так, предположительно, думает Джеймс — если судить по их предыдущим встречам. А единственная такая проблема, в понимании Стива, заключалась в окончании вчерашнего вечера; не то чтобы ему было очень уж стыдно, но он предпочёл бы, чтобы память о некоторых событиях оставалась только у него одного. Вчера вечером — или правильнее будет сказать «ночью»? — он честно проводил Джеймса через половину Лондона до дверей, которые тот указал: неприметный, но явно очень старый и не очень дешёвый дом с хорошим контрастом цветов, белоснежные стены и чёрные двери и окна. Впрочем, разглядывать было особо некогда. Этот парень в итоге всё-таки здорово накидался — есть такие люди, которые до последнего остаются трезвыми при любом количестве алкоголя, а затем резко переходят в состояние слюнявого овоща. Как бы там ни было, на подходе к дому Джеймс уже едва мог переставлять ноги, так что в какой-то момент пришлось его поддержать. Не то чтобы Стив тогда мог на полном серьёзе думать о таких вещах, но всё-таки ухитрился для себя отметить, что они ещё ни разу не оказывались так близко — практически в обнимку, так, что в ночной тишине можно при большом желании услышать стук чужого сердца. Но чёрт бы с ним с сердцем; пока Стив раздумывал, позвонить в дверь или пока не стоит, Джеймса пришлось перехватить поудобнее, и тогда он случайно скользнул пальцами по телу своего невольного ночного компаньона. Он сам не смог бы сказать, что это было. Возможно, где-то ударила молния — бывают же в Лондоне молнии? Или это был звук, с которой взрывчатка С-4 разрывает небольшое, но крепкое сооружение вдребезги. Например, крышу. Дурацкая какая-то аналогия вышла, но… О, да. Ему определённо сорвало крышу. Это было так легко и просто, что Стив сам удивился. Крошечная возможность, приоткрытая на три дюйма дверь из тёмной комнаты, скорее, даже просто ключ, забытый кем-то неосторожным в замочной скважине — такие мелочи, которыми он учился управлять почти всю свою жизнь, подчинять их, не давая волю чувствам, полагаясь только на выдрессированный разум. Возможно, это его и подвело. Лишь отсутствие опыта в решении подобных проблем — и простая, хоть и довольно глубокая симпатия в один шаг выросла до десятифутовой волны чувств, метафорически сбившей его с ног. Отчётливее всего это было понятно в момент, когда он почти забыл, как дышать, держа отчего-то совершенно ледяные пальцы в полудюйме от чужой кожи — напротив, настолько горячей, что и через рубашку было понятно… Чёрт возьми, как же это было невероятно глупо и сопливо. Впрочем, вчера его ничего не смущало. Да и сейчас из невероятной сумбурной каши в голове он может выудить не стыд, не страх, только надежду, что Джеймс ничего не заметил — потому что послать Стива нахрен он может вообще запросто, и вот это уже будет довольно ощутимо. Хотя из того, что не требует формулировки, если совсем уж честно признаваться, возникает всего один вопрос: какого хрена этому человеку от него надо? — Я прекрасно знаю, что ты не хочешь отстать по-хорошему, — без предисловий заявляет Джеймс, переступая порог, так что Стиву приходится отойти назад. — Скажем так, я в тебе просто уверен. Поэтому я подумал, что стоит рассказать всё сразу. Сердце Стива пропускает удар — может быть, даже не единственный. Выходит, Джеймс знает? С одной стороны, это здорово упрощает ситуацию, но с другой — поди угадай, что в голове у такого, как он, так что торопиться тоже не стоит. Поэтому Стивен навешивает на лицо самое что ни на есть благожелательное выражение из возможных и вежливо интересуется: — Прошу прощения, ты о чём? Он мог бы и лучше. В их семье — по крайней мере, среди младшего поколения — в принципе всегда было принято владеть собственными эмоциями так хорошо, чтобы ни единая мышца лица не дрогнула, если вдруг хочешь красиво соврать. Сейчас Стивена оправдывает только то, что он не спал почти всю ночь; хорошо хоть брата не было дома, иначе наверняка пришлось бы объяснять причины своего состояния. Вырубился под утро, да и не уснул толком, скорее, дремал. Конечно, он уже привык к таким вещам, но это не значит, что… А, неважно. — О том, что мы обсуждали вчера. О том, что я… Ну, ты знаешь. Имею все основания предполагать, что ты просто так не отстанешь, так что давай поговорим сейчас. Так сказать, обсудим на берегу. Эта последняя фраза снова заставляет сердце Стива сладко замереть — всего на секунду, пока он наконец не распознаёт ядовитый тон, которым она была произнесена. Впрочем, сейчас он этому даже немного рад. — У меня есть полчаса, — чуть виновато уточняет он, бросив взгляд на часы. — Если ты успеешь за полчаса, я только за. Джеймс тем временем шагает по лестнице через две ступеньки, будто наизусть знает этот дом. Это немного нагло, но Стив ловит себя на мысли, что стоит и глупо улыбается ему вслед; спохватывается и начинает подниматься следом, пока кто-нибудь внимательный не прочитал в его глазах что-нибудь нехорошее, не постыдное, но почти запретное. Почему-то в этом плане ему никогда не было просто. Джеймс без лишних церемоний садится на незаправленный диван. В узкой полоске солнечного света искрится пыль, и это выглядит неожиданно красиво — почти по-домашнему, будто они оба здесь не чужие. На середине мысли Стив злится, отчаянно желая настучать самому себе по лбу — чёрт, он действительно рассуждает как долбаный подросток, это уже ни в какие ворота не лезет; и чтобы это скрыть, спрашивает в лоб: — Так о чём ты хотел поговорить? — Предположительно, это ты хотел поговорить, — равнодушно парирует Джеймс. — В смысле… Спрашивай. Я постараюсь подробно ответить. Думаю, вопросов у тебя много, а у меня начинается мигрень, если люди вокруг меня усиленно стараются шевелить мозгами. Мало ли что ты там себе придумаешь. Можно было бы огрызнуться на эту реплику. Или на предыдущую. Или на каждую из них. Но Стивен напрягается, как перед экзаменом, отчего-то понимая: сейчас его тоже проверяют, и если спросить что-нибудь не то, Джеймс ответит, но это будет их последний диалог. Но чем дольше Джеймс… Джим, так ближе… чем дольше Джим сидит в его постели, распространяя запах потрясающих духов, тем призрачнее становится способность мыслить хоть сколько-нибудь логично. — Хорошо, я попробую. Почему ты вернулся? — Я бы не вернулся, — признаётся Джеймс, зачем-то отводя глаза. — Я вообще не думал об этом. Но Ричард куда-то делся, и я подумал, что стоит. Хотя бы ради тебя. Ага, отмечает Стив, значит, всё это время, прошедшее с его возвращения, не было Ричарда — был только Джеймс. Он, конечно, слышал о подобных случаях, но мельком, не разбирая анамнез; и потому сейчас просто голова идёт кругом от осознания происходящего. А ещё от того, что БАР здесь совершенно ни при чём, и что ситуация намного хуже, чем он предполагал сначала. А ещё Стив определённо делает внушительного размера успехи: не краснеет и не запинается, услышав это «ради тебя». И на том, что ли, спасибо. Ладно, чёрт с ним. — Что ты собираешься делать дальше? Почему-то Джим улыбается. Это приятно. Знать бы ещё, что именно его так забавляет… — Пока не придумал. Видишь ли, у меня практически нет каких-либо обязательств, так что периодические походы по барам и прочие подобные развлечения вполне могут побыть моей жизнью пару лет. Если мне не надоест. Не люблю стабильность. Он ведь, что удивительно, и в самом деле отвечает абсолютно честно. Это немного напрягает. — Что у тебя… — начинает Стив, так и не сумев толком сформулировать вопрос. Все варианты выглядят какими-то невероятно идиотскими, особенно для того, чтобы звучать из его уст. — Чем ты?.. Когда Джим глубоко вдыхает, становится ясно, что невысказанный вопрос он понял, а ещё — что это его немного задевает. Впрочем, он сам виноват — давать карт-бланш человеку, которого точно интересуют определённые вещи, да ещё и не обозначая табуированные темы — та ещё глупость. Впрочем, Стив надеется, что не слишком наглеет; ещё бы сумел со стороны оценить, насколько открыто он пялится на тонкие запястья своего собеседника, не закрытые рубашкой. — Я не хочу говорить об этом вслух, — наконец отвечает Джим, справившись с собой. — Но если ты захочешь, я покажу тебе документы. Когда-нибудь потом. Я не привык скрывать проблему, но мне бы… твою мать… мне бы не хотелось, чтобы обо мне кто-то судил только по ней. Я надеюсь, что ты не будешь. Некоторое время они оба молчат. Зачем говорить, если подходящих к ситуации слов в английском языке просто не существует? Впрочем, сперва Стив собирается посочувствовать, но быстро приходит к мысли, что Джим не из тех, кому нужно чьё-нибудь сочувствие или жалость. Пожалуй, это вызывает ни с чем не сравнимое уважение; и даже если на самом деле Стив ошибается, разрушать момент всё же не в его интересах. Впрочем, есть ещё одна вещь, которая действительно его интересует. — А сам ты не станешь ни о чём спрашивать? — уточняет Стив, и с ужасом ловит себя на том, что его голос самую каплю дрожит. Не может всё быть так хорошо. Всё-таки в его понимании личные разговоры выглядят немного иначе и всегда носят характер взаимности, а это значит, что рано или поздно Джим бы заметил проблему… в смысле, в Стиве. Ладно, вчера он был пьян, но то, что сейчас Стива волнует в основном не диалог, а что-то другое, не заметить было никак нельзя. Или это ему только кажется… Кажется, Джим — или Ричард, или кто угодно, сейчас важно совершенно не это — всерьёз задумывается над вопросом. — Ты знаешь, — наконец говорит он. — Я предпочитаю не задавать вопросов, а делать выводы. Попробуй, это полезно. И тогда Стивен смеётся — коротко, но с таким облегчением, что самому просто не верится. Значит, он не ждал всё это время удобного случая, чтобы застать врасплох: молчать бы не стал точно, это не в духе Джима, значит, просто забыл, или не обратил внимание, или ещё чёрт знает что ещё, но это точно значит, что относительно этой темы Стив в безопасности. — Ты думаешь, это смешно? — Джеймс поднимает голову, и Стиву кажется, что в глубине его глаз мелькает какая-то штука, названия которой он не знает, но буквально задницей чувствует исходящую опасность. Злить этого человека… боже правый, не так Стивен Винсент, мать его, Холмс хотел бы умереть. — Я не над тобой, — поспешно оправдывается Стив. Это звучит невероятно глупо, но все подходящие слова вдруг куда-то испарились. — Просто мне было слегка не по себе, когда ты пришёл, знаешь. Я не то чтобы привык, что люди сами готовы раскрыться. Обычно я тоже стараюсь делать выводы. Но мне отчего-то показалось, что у тебя могут быть ко мне обоснованные претензии, и ты не упустишь возможности мне их высказать… — Ты про то маленькое недоразумение, из-за которого у тебя вчера ночью чуть не встал и слюни потекли? — спокойно уточняет Джеймс, и Стив замирает, почти физически чувствуя ток собственной крови. Он заметил… Заметил и всё равно пришёл? Зачем тогда потратил время? Вести себя как чёртов подросток ужасно мешает, но и без этого справиться с мыслями полностью не получается. Бабочка под колпаком. Найти себе, что ли, кого-нибудь, чтобы голову от этих глупостей разгрузить? Была там одна девочка на потоке, вроде даже куда-то звала, да ещё у Стива есть её номер, а это значит… Что это значит, Стиву узнать так и не удаётся. Потому что Джеймс пересаживается на самый край дивана, ближе к дурацкому креслу, в котором Стив сидит. А затем картинно, как в голливудском фильме, берёт тёплыми пальцами его подбородок, совсем не заботясь о том, есть ли в комнате кто-то ещё. И что случается после, Стив даже толком не может сформулировать — мир взрывается калейдоскопом эмоций и ощущений у него в голове, и на какой-то момент перестаёт существовать всё, кроме чужих губ и привкуса хорошего виски. Говорить, что не умеет целоваться, Стиву кажется настолько несвоевременным, что эта мысль вызывает у него нервный смешок, который, впрочем, снова тут же уносит несуществующим, но чертовски мощным ураганом.