Давай помолчим. Мы так долго не виделись (с)

Ледибаг смеется, насмехается скорее, и снова и снова называет его ее безмолвным рыцарем. А еще почему-то повторяет слова Маринетт, внося свои коррективы, и вместо «Мы можем быть друзьями?» выходит «Мы никогда не сможем быть друзьями», и вообще почему-то все это путается и мешается в ее длинном монологе, и Нуар, кажется, пытается что-то ответить, но отчего-то не может, как будто язык отнялся. Леди снова заливается звонким смехом, бросает «Ты жалок» и убегает. И Нуар хочет погнаться за ней, но вместо этого всего лишь подскакивает на кровати, и из груди Адриана вырывается сдавленный крик, эхом отдающийся от стен комнаты. И тогда Адриан понимает, что что-то определенно меняется. В лучшую сторону. Но он пока что не знает, из-за кого.

К концу дня, сидя на балконе и пересчитывая в восьмой раз абзац с определением по физике, Маринетт не может понять уже только три вещи из тех пяти, что были вначале. Первое — откуда он узнал.  — Хей, Маринетт. С днем рождения. Слыша знакомый голос, но не понимая, как такое вообще возможно, девушка даже боится оборачиваться — вдруг чудо, которое стоит за ее спиной станет сном или, может, ей вообще кажется все это, и голос Адриана только мерещится. Осторожно оглядываясь, она понимает — этого делать не стоило. И еще одно — чудес не бывает. Второе — да кто она ему вообще, чтобы так вот, ни с того, ни с сего заявляться к коллежу и портить остатки, если уж ни хорошего, то хотя бы не в конец паршивого настроения. Стоящий за спиной белокурый парень машет ей рукой и улыбается так, мол, да я же тебя сто лет знаю, закадычные друзья на веки, да ты что, как я мог забыть, да я скорее про свой собственный день рождения забуду, чем про твой. Третье — это у судьбы шуточки всегда такие дурацкие, или Маринетт просто избрана, как экспериментальный образец? Все еще растягивая губы в улыбке, Нуар подходит к удивленной девушке и протягивает небольшой букетик белых астр. Она, скорее всего, не хочет знать ответ на последний вопрос. Она помнит, как скомкано, на амслене (готовилась, чтобы сказать спасибо Адриану) поблагодарила Нуара и убежала. Дала деру, как последняя трусиха, а потом еще и заперлась на балконе и проревела часа два неубитых. И на самом деле все просто: Маринетт обыкновенная маленькая девочка, заигравшаяся в супергероиню. Да как она вообще может спасать чьи-то жизни, если со своей разобраться не в состоянии? А сейчас она еще большую глупость делает. Маска для нее, как средство защиты. Поэтому, когда клочок красной в крапинку ткани ложится на лицо, становится немного легче и понятнее. Это Маринетт не могла разобраться со всем наваливавшимся, а Ледибаг, ну она же героиня, в конце-то концов, она может исправить все одним движением руки и парой слов. Несясь по крышам, девушка понимает: день слишком длинный для нее, Адриан живет довольно далеко от коллежа, фехтование у него чертовски не вовремя заканчивается и вообще, встреть она его сейчас, будет сложно объяснить, почему при одном взгляде в ярко-зеленые глаза, она снова ревет. А еще будет довольно трудно не выпалить чего лишнего на амслене. Замечая знакомую блондинистую макушку, она даже скорее инстинктивно спускается и подбегает к нему. И только оказавшись под пристальным взглядом удивленных глаз и показав жестами «Привет, рада тебя видеть!», великая Ледибаг осознает — какой бы храброй и сильной она не была, глупости она делает в точности как Маринетт — феерические. Адриан кивает и улыбается. Счастливый такой, что возникает чувство, что он сейчас как минимум ангела увидел. «С днем рождения» — показывает он и практически светится. Глаза почему-то снова щиплет и немножко хочется плакать. А на патруле ее добивает фраза Кота: «С днем рождения, моя Леди. Хотя, я, кажется, тебя уже поздравлял». И вот тогда Ледибаг действительно накрывает. Она срывается, слезы как-то без ее разрешения текут по щекам, застилают глаза, мешая обзору, превращают прекраснейшие виды Парижа в сотни ярких размытых пятен. Нуар, вообще-то, как лучше хотел. Он еще днем, когда на улице ее встретил, хотел поздравить. Сказать что-нибудь такое светлое и искреннее, что обычно принято героям говорить. Но, алло, Адриан же не может ничего сказать. И поэтому ограничивается простейшим поздравлением. А теперь она плачет и, вроде как, из-за него. Он понятия не имеет, что она снова плачет и снова из-за него. *** — Прекрати, пожалуйста, Маринетт, — тихо просит Тикки и подносит подопечной бумажный носовой платок. Очередной. Квами, они же бессмертные, у них уже пара тысяч лет, как все просто: она знает Плагга на зубок, он ее — и того лучше; поссорятся, помирятся, им-то что, у них вечность в запасе. Тикки, наверное, никогда не сможет ее понять, и поэтому выдает единственное, что вообще знает о людях и любви: — Ты должна просто разобраться в своих чувствах. О да, конечно, очень просто. И на следующее утро Маринетт пытается последовать ее совету. Адриан все также улыбается, видя ее, и машет рукой, будто ничего и не случилось, — да для него, наверное, и правда ничего не случилось, — Тикки все так же старается давать советы, которые и сама-то толком не понимает, а Мари все еще пытается им следовать. И если бы не дурацкие идеи Али и не еще более дурацкие (ее же) сценарии*, все бы осталось неизменным. По сценарию, вообще-то, Хлоя должна с Адрианом целоваться. Но, кажется, это уже закон подлости, потому что совпадений таких просто не бывает. Вроде как Аля, выпроваживает Буржуа, — Маринетт, кажется, тоже что-то блеяла, не помнит точно, — и ее ставят на какую-то там роль, главное в которой — поцеловать Адриана. Ну, не главное, конечно, но, собственно, единственное, что Маринетт запомнила. И после «почти-снятия» этой сцены, — которое снова испортила мисс Я-лучше-всех, Маринетт понимает: Тикки, пожалуй, была права. Она как никогда четко осознает, что если не сейчас, то точно уже никогда, да у нее же, честное слово, решимости больше никогда в жизни не хватит, поэтому быстрее, быстрее, пока не струсила. И она спрашивает у Хлои, той самой госпожи «я такая умная», как сказать «Я тебя люблю». Ох, наивная дурочка. — Люблю, как «I like» или как «I love»? — фыркает Буржуа чисто для снятия подозрения, и когда Маринетт робко уточняет, что второй вариант, только усмехается и показывает несколько простых жестов. «Ненавижу тебя». Адриан ловится как-то неожиданно легко, в пустом, как под случай, коридоре. Маринетт белеет, краснеет и даже, кажется, немного, совсем чуточку, багровеет и выдает эти чертовы несколько жестов. И читает на лице Адриана столько всего, что просто словами никогда не передашь. Разочарование, злость немного, грусть почти вселенскую и еще что-то, что она даже назвать точно не может. А потом он просто разворачивается и уходит. С настолько потухшими глазами, что Маринетт хочется рыдать только от того, что все-таки решилась. Тикки была неправа, хотя и в меньшей степени, чем ее подопечная. Разбираться — это больно. А Хлоя, «подсказывая» «подходящую» фразу, даже ведь не задумывается, что если Адриан не будет с Маринетт, то с Хлоей — тем более. А потом события поворачиваются ключом в замочной скважине, и Маринетт кажется, что теперь открытую дверь лучше было бы держать под сотнями замков и заколачивать досками в несколько слоев. Патруль, предполагаемый как дружеская беседа с напарником, становится еще одним комом снега, свалявшимся на голову несчастной защитнице Парижа. Как символично. На том же самом бульваре Перефрик, на чердаке заброшенной многоэтажки супергерои находят, вроде как, суперзлодея, а по совместительству еще и знаменитого дизайнера Габриэля Агреста. Ну, и в тот же список, отца Адриана Агреста, немого мальчика из коллежа Франсуа Дюпон. Нуар, который и так, в подавляющем большинстве случаев, говорил без умолку, теперь точно с цепи сорвался и безостановочно обвиняет Адриана Агреста.  — Не понимаю, как злодеем мог стать человек, имеющий все, что пожелает? — Он имеет не все. У него год назад погибла жена. Ты знаешь, она была прошлой хранительницей кольца Нуара? И никто этого не заметил. Никто же не заметил, как ему плохо. Даже его сын, Адриан, он и тот проигнорировал! Бесчувственный идиот, как он мог пропустить это?! Как он посмел так отдалиться от отца?! Это все его вина! — Ты не можешь обвинять человека, которого даже не знаешь! Он же!.. Леди пытается защитить. Это, черт, ее работа — защищать. Неоднократно просит Кота замолчать. И просьба Кота прекратить делать что-то тоже входит в ее повседневные дела. Ей просто нужно осмыслить свое поведение с Адрианом. Осмысливание общения с Адрианом — о, да это неискоренимая часть ее графика. И да, конечно, это очень просто. Ей надо осмыслить и понять все происходящее. Потому что теперь она обидела его двумя вещами: первое — она пока не поняла, где именно, но она явно напортачила в словах сегодня днем. А второй — конечно, Адриан об этом не знает, но именно Маринетт Дюпен-Чен только что чуть не убила его отца. И, черт, если бы не Адриан, она бы его убила. Потому что, как ни крути, но она привыкла к жертвам. Все не так радужно, как расписывают журналисты, «Ледиблоги» и те, кто воздвигает им памятники. Без жертв, без действительно страшных жертв не обошлась ни одна битва. Да чисто физически ни одно сражение не может обойтись без тех, кто в нем пострадает. Когда-то давно Маринетт читала — самая короткая битва длилась тридцать восемь минут. И в ней было пятьсот семьдесят убитых. Их битва длится в разы и разы дольше с короткими передышками на вроде как повседневную жизнь их альтер-эго. Убитых в этой битве никто не считает. Кот не замолкает ни на минуту. Она никогда не видела его таким раздраженным, злым, как тысяча Церберов, и жестоким. Он бросается самыми обидными и злыми фразами в адрес человека, которого Маринетт, — да обратите же вы на это внимание! — любит. — Сколько можно, Нуар?! — Кота немного передергивает от такого обращения. Он привык слышать чуть насмешливое, но поразительно теплое, родное и почему-то домашнее «Котик». — Ты вообще когда-нибудь молчишь?! Она даже не представляет, что только что убила еще одного человека. И поэтому ей совершенно не жаль.