Семья — опора счастья

      На дворе во всю хозяйничала ночь, стрелка часов давно перешла за двенадцать. Пусть настало позднее время. Пускай давно надо было ложиться спать и видеть десятый сон. Но даже несмотря на убаюкивающую тишину в доме, которая наступает довольно редко из-за двух непосед, в дремоту совсем не клонило. Организм бодр и напряжен, не находит себе места. Волнение никак не дает спокойно вздохнуть и отправиться в мягкую, уютную кровать. Нервы натянуты, как струны, а «успокойся, нервные клетки не восстанавливаются» ничуть не помогает.       Дети давно спали на втором этаже, посапывая в обе дырки. Конечно, не обошлось без спора «Кто будет ложиться на верхнем ярусе?» Пришлось решить проблему мирно и разумно — детской считалочкой. То ли все считалки одинаковы, то ли Джеймс везунчик, однако палец постоянно показывал на него. Естественно, Стиву не понравился подобный расклад событий. Он и первый этаж кроватки — несовместимы! Потому мальчишка по несколько раз требовал пересчитать.       Удача никак не желала приходить к Стиву, все время обходя парнишку стороной, и малыш, чуть ли не плача от досады, посмотрел с надеждой на родителя. Тогда в доме появилось правило: «неделю сверху спит Джеймс, неделю ты — Стив» Самое странное... почему они раньше не пришли к такому решению?       В любом случае, Оливер рад, что дело не дошло до драки.       Еще Кёркленд безумно бы обрадовался, если Бонфуа придет наконец домой после очередной пьянки с друзьями-собутыльниками. Серьезно, сколько можно просиживать зад в чертовом пабе и хлестать пиво!?       Англичанин крайне отрицательно относился к алкоголю. Особенно терпеть не мог, когда от Андрэ несло перегаром. Сам Оливер пил только на праздниках и то что-нибудь легкое: шампанское, вино. Коньяк, виски, пиво — их он к себе и близко не подпускал, на дух не переносил. Нет, спасибо, Кёркленд не хочет мучиться на утро с головной болью. Он не понимал привычку мужа: пить почти до потери пульса и доползать до дома в полуживом состоянии. От этого Бонфуа делает не лучше ни себе, ни Оливеру.       На улице послышался грохот. Шум донесся от входной двери. Несложно догадаться кого принесло в столь позднем часу. Послышался скрежет, похоже «незваный» гость пытался попасть в щеколду ключом, но видимо из-за алкоголя в крови не мог попасть в замочную скважину.       Входная дверь заскрипела. Похоже кому-то удалось справиться со «сложной задачкой». В коридоре раздался вновь грохот, за ним последовала ругань.       Кёркленд все-таки встал с дивана, направившись в коридор, посмотреть на шоу супруга. Оливеру представился Бонфуа, который облокотился об стену спиной. В темноте англичанин сумел разглядеть видок француза: растрепанные волосы, помятая рубаха с расстегнутыми верхними пуговицами, затуманенный взгляд и выступающий румянец на щеках. «Прынц», ничего не скажешь.       Андрэ поднял глаза на неожиданно появившуюся фигуру. В фиолетовых глазах помимо тумана теперь виднеется удивление.       — О, я бу... дул... думал ты спишь.       Прекрасно слышно: Бонфуа «чутка» перебрал с выпивкой, хотя по его довольной лыбе можно судить, что он выпил самое «то».       — Тебя в засаде поджидал, — спокойно проговорил Оливер.       Вступать в скандал совершенно не хотелось, да и никому от него лучше никак не станет.       — Ты прям тигр... Ррр! — Андрэ даже помахал руками в воздухе для эффекта.       — Да-да, ррр, пойдем, — Кёркленд подошел к мужу, перекинув его руку к себе через плечо. — Пойдем, Маугли, проспись.       Англичанину удалось затащить любимого в гостиницу и уложить на диван. Не очень-то хотелось, чтобы «дитя природы» перенесло свой благоуханный аромат в их кровать.       — Слушай... — заговорил француз лежа на диванчике, смотря сквозь собственные пальцы. — Почему ты не женщина?.. И почему я тебя люблю?       Началось. Когда Бонфуа напивался, то заводил философию о любви. Он никогда не ставил любовь смыслом своей жизни и не воспевал сие теплое чувство до небес, напротив, считал ее бесполезной тратой времени, не видел в ней ничего кроме лишнего груза. Просто ненужный вес, тянущий в страдание и депрессию... А к однополой любви он... ну нельзя сказать, что относился негативно, но язык не повернется сказать: уважал до гроба. Ему было все равно кто с кем спит, главное — к нему не лезут. Андрэ не собирался к каждому идти, клясться в любви.       — Знаешь, ты отличаешься от нее...       — Уж прости, какой уродился.       Да, Андрэ думал, вряд ли найдет человека, который приручит его сердце. Правда жизнь такая штука, где все крутится-вертится, не стоит на месте. Вот и Бонфуа попал в круговорот любви. Все произошло быстро, словно вспышка, искра.       — Ты ее любишь?       — Я?       — Ну не я же.       Да, Андрэ ее любил, пусть она так и не стала для него женой, потому что погибла при родах, оставив Бонфуа одного с маленьким малышом на руках. Версия: отдать ребенка в детдом — сразу отпала, как только ему дали поддержать крохотное, еще беззащитное чудо. Его родное, кровное чудо. Казалось, если он откажется от малыша, то совершит преступление. Разрушит жизнь маленького человечка, которая от силы длиться час.       Однако заливать алкоголем раны все же пришлось, отдав мальчика в больницу на обследование и наблюдение. Горе-папаша «принимал лекарство» исключительно в виде алкогольных напитков, никаких борделей и утех. У него вообще-то любовь всей жизни умерла! Но привычка выпивать время от времен никуда не делась...       Вскоре подросший сын никогда не интересовался «папа, почему от тебя странно пахнет?» или «папа что ты пьешь?» Джеймс оказался умным, сообразительным мальчишкой, весь в мать, а это не могло не радовать Бонфуа. Мужчина все же прекрасно знал меру, старался держать себя в руках и никогда не забывал, что нужен ребенку и никогда не желал опуститься до пьяницы.       — Лю... люб...люблю ли я ее? — молчание. — Не знаю...       — Ясно все с тобой, — глубоко вздохнул Оливер, укрыв муженька одеялом.       Подобный ответ заставил встрепенуться душевную боль, ладони слегка задрожали от плохих мыслей. Завести истерику из-за пьяного бреда? Смысл? Чтобы разбудить детей? Получить жалобы от соседей?       — Ты меня любишь? — неожиданно прозвучал практически трезвый вопрос, заставив остановиться Кёркленда, который уже собирался выйти из гостиной.       — Конечно люблю, — сказал Оливер, обернувшись к мужу. — Очень-очень люблю, — на устах заиграла искренняя улыбка, казалось, что в зале промелькнул свет от ее сияния. — Я бы тебя поцеловал, если бы не твой запашок.       — Свою ты любил?       Тишина. Время кругом замерло вместе с дыханием.       — Проспись, прошу тебя.       Оливер недолюбливал вспоминать прошлое. Это прошлое, ему нужно остаться в прошлом. Оно не должно лезть в настоящее и уж тем более находиться в будущем. А пьяный Бонфуа часто любил ворошить минувшее время, причем вспоминать самые болезненные моменты для англичанина. Заставлял открывать глаза на то, что следовало давно выкинуть из памяти, словно мусор.       Впрочем не важно, сегодня Оливеру придется спать одному в двуспальной холодной кровати. По коже сразу прошел табун мурашек, появился липкий страх: переступать порог комнаты, захотелось вернуться в гостиную, где уже донесся ели слышный храп.       На губах вновь расцвела улыбка. Кёркленд любил слушать, смотреть на спящего мужа. Его это успокаивал, давало легкость, как физическую, так и духовную. Однако сегодня придется любоваться пустой подушкой...       Нет, решено: сегодня ночную компанию ему составит одиночество!

***

      Ощущались легкие прикосновения, наполненные лаской и заботой. Не понятно откуда те появились: из сна или реальности. Сложно ответить. Сознание находилось где-то между двумя измерениями.       — Доброе утро, — донеслось совсем рядом с горячим, опаляющим дыханием.       Оливер прекрасно знал, кто навис над ним и что все происходящие реальность до мельчайших подробностей. Известие грело душу, и не хотелось покидать сладостные минуты. Однако пришлось разлепить сонные глаза, встретившись лицом к лицу с жизнью. Кёркленд не успел толком сфокусировать зрение, как его губы накрыл Андрэ. В поцелуе не чувствовался запах табака или алкоголя. Приятная неожиданность. Поцелуй оказался с привкусом сладостей. Вроде, что-то клубничное. Необычный вкус безумно радовал. Англичанин с большим удовольствием принял ласку, охотно на нее отвечая.       Бонфуа всегда целовался умопомрачительно: сладко, страстно и нежно. Умудряясь в одном поцелуе связать все подряд. Кёркленд считал, что это какая-та магия или дар так искусно целоваться.       — Прости меня...       Сначала Оливер не мог понять за что извиняется любимый, но ночной разговор влетел голову, расставив все по местам.       Почему-то настроение медленно упало, весь жар с нежностью потух. Пламя пылкой страсти залили холодные мысли. Душа уже не трепетала, захотелось оттолкнуться от крепких объятий мужа, хотя... задание невыполнимо. Оливер любил Бонфуа до безумия настолько, что даже прощал любые проколы. Подобные чувства одновременно вызывали страх и счастье.       — Прости, прости меня...       Проснувшись, француза, на удивление встретила не привычная головная боль, как бывает после каждой посиделки с друзьями. Наутро в голову стукнул ночной разговор о прошлом... Мужчину охватил стыд, пришлось закрыть лицо руками, обреченно в них простонать. Отлично. Что дальше?...       Необходимо действовать! Если он ничего не предпримет сейчас, то между ним и Оливером может образоваться пропасть... Собрав волю в кулак, Андрэ приступил к исполнению гениального плана, успевшего созреть у него во время обреченных завываний.       — Я люблю тебя, люблю, — по новой зашептал Бонфуа, прижимая любимого ближе к сердцу. Пусть услышит как оно восторженно бьется.       Он действительно любил Кёркленда, не понимал, как вчера сказал подобный бред. «Не знаю» — почти «да». Получается, Андрэ до сих пор испытывает чувства к прошлой любви?       Бред.       — Я тоже... очень-очень.       Андрэ улыбнулся от излюбленного «очень-очень» супруга. Всегда, испытывая сильные чувства, Кёркленд говорил именно так. Начиная от банального «это зверушка милая», заканчивая более серьезным заявлением: «я люблю тебя», вот как сейчас.       — Прости...       — Я давно простил...       — А я себя нет.       Объятия наконец разорвались. Оба супруга наблюдали друг у друга на лице улыбку. У Бонфуа: смущенная, виноватая. У Кёркленда: яркая, приободряющая. Оливер не удержавшись, провел по колючей щетине француза. Он ее никогда недолюбливал, однако нынче она казалось такой родной.       — Кстати, еще презент в качестве извинений.       Напротив англичанина поставили поднос с завтраком.       Жест милый, выполненный с заботой, но вместо радости у Оливера начался нервный тик...       — Ты заходил в мой кабинет?!       Так Кёркленд постоянно называл свою ненаглядную кухоньку.       Готовил француз чуть ниже нормы, однако желудку по силам переварить кулинарные шедевры... Значит сойдет. Правда за готовкой постоянно следовал ужасный беспорядок, который можно одолеть лишь за трех часовой уборкой — это минимум.       — Не беспокойся, мне мальчики помогли.       Оливер слегка убавил пыл, вздохнув с облегчением. Детишки в пятилетнем возрасте лучше справлялись с обязанностью поваров, чем их папаша, где его знания в кулинарии ограничивались в хорошей варке яиц. А малыши без использования острых предметов и техники умудрялись сделать неплохое блюдо.       Впрочем, от обычных тостов с джемом и горячего какао кухня уцелела, наверное.       — Я обязательно проверю, — загадочно улыбнулся Кёркленд, откусив бутерброд, совершенно не заботясь об оставшимся джеме на щеках. Андрэ ему поможет.

***

      — Ты думаешь... папа Андрэ и папа Оливер помирятся?       — Конечно!       — Откуда уверенность?       — Я между тостами положил сердечко из соленого теста.       — Дурак. Не проще было положить наверх?       — Тогда не получится сюрприз!       — Ты уверен, что сюрприз будет приятным? В доказательство за дверью прозвучал недовольный возглас:       — Кха-кха!.. Как можно додуматься засунуть в тосты камень?       — Ой...       Джеймс обреченно закатил глаза.