Насквозь

Эвен пьёт уже вторую чашку обжигающего американо в кофейне за углом от школы, но никак не может проснуться. Микаэль трещит о чём-то уже минут десять, но все его слова тоже идут мимо. Всё идёт мимо: машины по ту сторону стекла, безликие люди и бордовый шарф, в который Эвен впивается глазами, боясь моргнуть. Кофе горчит на языке так же, как и имя из четырёх букв где-то под костями. Исак стоит на пешеходном переходе, кутаясь в свой необъятный шарф, а у Эвена уголки губ ползут слегка вверх, потому что "опять ты шапку забыл". — О, опять эта милашка, — голос друга отвлекает от пристального осмотра мальчишки через дорогу на предмет наличия бинтов, видимых синяков и прочего. Нясхейм смотрит из-под нахмуренных бровей, отмечая, что взгляд приятеля смотрит туда же, куда и он сам секундой ранее. Сука, отвернись. — Так и не узнал, как его зовут? Вы же в одной школе учитесь. — Не интересует как-то, — у Эвена пропадает желание даже к кофе. — Чувак, я, конечно, всё понимаю, депрессия и все дела, но ты как-то совсем не в себе последний месяц, — Эвен понимает, что о нём просто пытаются заботиться, но ему это нахер теперь не сдалось. — Был у врача? — Не спихивай всё моё поведение на болезнь, — парень со злостью отодвигает стул от стойки и уходит прочь, не давая вставить и слова. Тут не болезнь, а ревность. Жгучая, кислая, мерзкая.

***

— Ох, воу! — Выдохни, чувак. Ты кого там увидел? — Эвен крутит головой, пытаясь понять, что так проняло его друга, но в радиусе пары метров явно нет секси-девушек. — Это что, оргазм фотографа? — Ты в порядке, а? — Знаешь его? — Микаэль кивает в сторону торгового центра, где ребячатся четверо парней, и у Эвена улыбка против воли ползет по лицу. Он упирается взглядом в оголённую шею, покрасневшие от холода щёки и растрёпанные волосы. О, да. Он знает его. — Нет. А что? — Он пиздецки красивый. Эвен поднимает одну бровь, ожидая дальнейшего объяснения. Что значит пиздецки красивый? — Я что-то упустил из твоей ориентации? — Ты что-то упустил из моей работы, — Эвен пытается сопоставить объективы, фотосъёмки и заглядывание на парней, но параллели пока идут врозь. — И у каждого фотографа стоит на парней? — На таких даже у натурала встанет. Ты, блин, реально, что ли, не видишь? Эвен видит. Видит прищуренные глаза, родинку возле губы. Эвен знает их на вкус. Язык неосознанно проходится по губам, когда один мальчишка из компании смеётся, проводя рукой по шее, задерживая ладонь на несколько секунд. Друг рядом кажется готов упасть от переизбытка эмоций, потому что парни проходят мимо, а "пиздецки красивый" смотрит на них в упор, не пряча нагловатого взгляда, прикусывая нижнюю губу. — Это ж надо было таким родиться, — у Микаэля разве что сердечки вокруг головы не летают, и это до жути раздражает. — Ты меня пугаешь, — ты меня бесишь, но об этом позже. — Да блять. Посмотри на него! Ещё и скулы острые, ресницы веером, бровки домиком, сука. Ухмылочка такая блядская, — Эвену хочется, чтобы приятель заткнулся. Он смотрит в спину парня. Отмечая про себя дальнейший послужной список в виде длинных стройных ног, и вообще стройного тела. Кипение внутри успокаивает то, что про тело знает только он. Не понаслышке. — Мне нужно знать как его зовут. Срочно. Исак. Исак Вальтерсен. Но только рискни к нему подойти.

***

Эвен бессмысленно слоняется по школе, ожидая, видимо, какого-то чуда. Меньшее ему уже не поможет. Его занятия закончились ещё пару часов назад, он успел выпить кофе, выбеситься и снова вернуться, чтобы... Чтобы что? Внутренний голос словно на автоповторе твердит: "Сколько можно уже? Ты ему не нужен. Он отталкивает тебя. Он идёт к другим. Он. Тебя. Бросил". Эвен мотает головой, пытаясь заткнуть непрошеные мысли. Кричит в кулак, оседая на холодный пол в туалете. Никто не зайдёт, занятия закончились. Только группа по факультативу биологии. Он идёт к другим. Эвен закуривает прямо в школе, закрываясь в одной из кабинок. Бросает сумку на пол, а сам садится на спинку унитаза, стряхивая пепел вниз. Он отталкивает тебя. Эвен несколько раз прикладывается затылком о стену сзади, но это мало чем помогает. Ему кажется, что он действительно сходит с ума. Ещё пара дней без бледно-голубых глаз — и его точно заберут в лечебницу. Это необъяснимое чувство. К нему не подобрать синонимов и не перевести на другой язык. Чувство копится где-то под рёбрами, разжижая их кислотой, проступая сквозь кожу, поднимаясь в мозг. Чувство, которое убивает. Чувство, которое даже не любовь или ненависть. Жуткая агония, когда "без". Без его взгляда, прикосновений, улыбки, смеха. Когда совсем "без". Когда на стену лезть хочется, а потом сорваться с неё же, потому что "он тебя бросил". Эвен слышит, как хлопает дверь и кто-то проходит к раковинам. Он опускает руку с косячком вниз, не пытаясь затушить, но хотя бы уменьшить количество идущего от травы дыма. Эвен опускает взгляд вниз, пытаясь разглядеть, кого сюда занесло, но видит лишь потрёпанные серые кеды. До боли знакомые серые кеды. Рефлексы и жгучая кислота под кожей срабатывают быстрее перемолотых постоянным недосыпом мозгов. Он распахивает дверцу от кабинки слишком резко. Так, что парень перед зеркалом слегка подскакивает на месте. Исак смотрит на него через зеркало. Впервые за долгое время. Смотрит прямо в глаза. Сам. Смотрит на него через грёбаное зеркало, будто оно делает Эвена краше в его глазах. Исак скользит взглядом по его лицу, почти ощутимо, почти так же легко, как и раньше. Переключает внимание на руки, тут же от злости поджимая губу. Вальтерсен разворачивается на все сто восемьдесят, но теперь совершенно не смотрит. Сука. Эвена спасает только керамическая опора, на которой он сидит. Иначе бы давно коленями о кафель, потому что скручивает спиралью, потому что невыносимо просто наблюдать. Невыносимо думать о том, что теперь Исак не его. И, видимо, от слова "совсем". Он пытается уловить взгляд из-под опущенных ресниц, не замечая, как не его парень оказывается совсем рядом, и одним остервенелым движением смывает косяк в унитаз. Эвена прошибает разрядом круче, чем в двести двадцать вольт, когда он чувствует мимолётное прикосновение к своей ладони. Ему плевать, что пара десятков баксов ушла в канализацию. Самый сильный наркотик сейчас перед ним. Самая сильная его ломка и лекарство от неё же. Исак делает шаг назад, собираясь уйти, но не успевает. Нясхейм толкает его к раковинам, одним выверенным движением усаживая на выступающий край. Отмечает про себя, что тот стал ещё легче. Целует, не спрашивая. Ему не разрешат, а он больше не выдержит. Он чувствует пару толчков в плечи, но перехватывает тонкие запястья, углубляя поцелуй. У него воздуха на один вздох, но он лучше сдохнет, чем остановится сейчас. Он целует отчаянно, напористо. И, чёрт возьми, Эвен уверен, что так Исака никто никогда целовать не будет, иначе у него одна дорога — на кладбище. Эвен чувствует мокрые дорожки на чужих щеках, хочет прекратить, понимает, что не должен был. Но Исак сам углубляет поцелуй, вырывает свои руки, тут же притягивая к себе за шею. Жмётся всем телом. И если Эвен целует отчаянно, то поцелуй Исака — это слёзы и разочарование. Это снег и пепел. Это та боль, которую Эвен причинил ему. И её слишком много. Даже, если поделить на двоих. Их отрезвляет гогот по ту сторону двери. Эвен не хочет шевелиться. Двигаться. Не хочет убирать свои руки с острых коленей. — Отпусти меня, — безликим голосом, совсем тихо, без интонаций. — Пожалуйста. Эвен отходит на пару шагов, сжимая ладони в кулаки, удерживая себя от необдуманных поступков. Смотрит, как Исак безмолвно выходит, аккуратно прикрывая за собой дверь. Он стал совсем безликим. Не его Исак. Холодный кафельный пол не остужает мыслей, хоть ты сядь на него, хоть ляг. Кафелю как-то пофиг, что ты просрал всё, что у тебя было. Что это всё, видимо, заключалось всего в одном человеке. — Как же ты проебался, Эвен, — он закуривает обычную сигарету, поджимая одну ногу под себя, а вторую вытягивая по грязному полу, собирая на светлые джинсы мыльные разводы и пепел. Грязнее чем есть, он уже не станет.

***

— Есть какие-то планы на сегодня? — Эвен просыпается один в постели, и это уже ему не нравится, пока его сонный взгляд не фокусируется на Исаке. Тот куда-то собирается, натягивая на себя толстовку с какими-то уж совсем неприличными надписями. — Ага. — С Юнасом? — Нясхейм думает о том, что хрен он куда в этом безобразии выйдет. — Ага. — Га-га, блять! Исак! Другие слова забыл? — Что ты хочешь от меня? — Вальтерсен разворачивается полукорпусом. Смотрит так, будто у него в постели лежит какой-то незнакомый парень, которому он ничего объяснять не должен. — Что произошло за те два часа, пока я спал, а ты бодрствовал? — Уведомления на телефоне проверь. Давно она вернулась? М? — доброе, сука, утро. — Исак... — он сейчас на острие ножа. Одно неправильное слово — и его разрежет пополам. — Что Исак? Давно?! Когда ты собирался мне сообщить, что снова наигрался и у нас перерыв? — парень слишком громко захлопывает дверцу шкафа, швыряя в Эвена его вещи. — Что ты несёшь?! — Я?! Эвен! Очнись. Ты снова это делаешь! Снова! — У нас всё кончено, — Эвен одевается и уже стоит вплотную к своему парню, которого скоро, кажется, накроет истерикой. И опять из-за него. — У нас — это у кого именно? Ты уж уточняй. — У меня и Сони. Совсем не кстати телефон разрывается мелодией входящего, а экран явно отсвечивает женское имя, которое сложно спутать с каким-то другим. — А она в курсе? — Исак дышит тяжёло, будто в лёгких расплавленное железо. — Ну, отвечай. Что смотришь? Звонит же. Эвен смотрит на горящий экран, решая на какую кнопку нажать. До него слишком поздно дойдёт, что надо было выбирать красную. Соня по ту сторону связи интересуется, сможет ли он встретить её из супермаркета, и если да, то как скоро. А ещё говорит, что у них на ужин рыба. И Эвен клянётся сменить тупой айфон, потому что весь разговор слышит не только он. — Кончено? — Исак усмехается. Насмехается. Кажется, что над самим собой. — Исак... — он понимает, что сейчас снова будет безбожно врать и заговаривать зубы, но вариантов по сути немного. — Нет, Эвен. Нет. Всё. Хватит. Уходи, — распахнутая дверь, как приговор. Обжалованию не подлежит. — Я расстанусь с ней. Обещаю, — врёт сам себе. — Где-то я это уже слышал. Уходи, Эвен. Иди. — Я люблю тебя, — последняя попытка на повторное прощение. — Да блять! Заткнись! Эвен, просто заткнись! Ты любишь меня, а потом идёшь и трахаешь её! Так же, как меня. Трахаешь её! — Успокойся! — он никогда. Никогда не трахал его. Не это слово. Не к ним. — Что, правда глаза колет!? Ты уже расставался с ней. Сколько раз? Два? И? Она уезжает, ты прибегаешь ко мне, любишь меня, трахаешь меня, а потом она приезжает, и ты несёшься домой преданным псом! Я что-то пропустил? Дополнишь? — Она — не ты! Я никогда не был и не буду с ней так, как с тобой! — Но будешь! Ты будешь с ней! Грёбаный собственник! Ты пытаешься усидеть на двух стульях, только я больше не хочу быть вторым. Я не хочу быть твоим запасным. Это слишком больно, потому что Эвен, правда, любит его. Никогда не считал запасным. Вторым. Он же твердил ему каждый раз, что единственный. Что только его. — Знаешь, что... В этот раз решаю я. Между нами всё кончено. — Не делай этого, — там внутри что-то трескается и идёт разломами по телу. Дверь придерживают рукой, окончательно убеждая, что это конец. — Когда решишь, кто тебе больше нужен, сообщи. Не обещаю, что к этому моменту ты всё ещё нужен будешь мне. А теперь вон, — Исак выпаливает это на одном дыхании, будто репетировал половину утра. Будто, если бы не выучил, не сказал бы. — Малыш... — Вон.