Жить или умереть

Одно я могу сказать точно: с тех пор, как в группе появился Том, моя жизнь графически стала напоминать ритм рваного и ускоренного биения сердца на кардиограмме. Что бы ни происходило, но надолго задерживаться в одном и том же эмоциональном настрое не удавалось. Ссорились мы, мирились, ненавидели друг друга или дружили - все было до крайней степени ограничено. И если бы я не был отвлечен мыслями о том, как все плохо, я бы обратил внимание на то, что это изменится даже раньше, чем я успею привыкнуть. Потому что так и получилось. За двадцать минут до выхода на сцену, когда группа уже была одета, накрашена и полностью готова; когда в гримерке еще царила паника и легкие взрывы чьих-нибудь нервов, сопровождавшиеся криками, Том неожиданно пропал. Не задумываясь о том, что я выдаю себя всем наблюдателям, я спросил Элис, не видела ли она его, на что она ответила: -Да, видела... Он был в коридоре, прилегающем к парадному выходу. Разговаривал с поклонниками. На моем лице ничего не отразилось, но то, как я встал, открыл дверь и вышел ярче слов выдало меня моим наблюдателям. "Какой, к черту, коридор? Какой парадный выход, где он вообще?" - думал я, направляясь чисто интуитивно. Интуиция направляла меня спонтанно; два раза я поворачивал ни с того, ни с сего, сперва решив идти в другую сторону, но не прошло и трех минут с двумя тяжелыми, глубокими вздохами, как я куда-то повернул и моим глазам предстала неожиданная картина: Том стоял рядом с какой-то девушкой так близко, как хотелось бы мне быть рядом с ним; наклонившись к ней, он что-то тихо говорил ей, пока она, прислонившись к стене и заложив за спину руки, смущенно улыбалась. Едва я появился, как оба подскочили, будто я застал их за чем-то неприличным. Девушка округлила глаза, сжала блокнот в руках и пораженно выдохнула мое имя. Я постарался отреагировать как можно любезнее, но мой взгляд сам перескакивал на Тома, а губы кривились в усмешке вместо улыбки. Он уже был одет в свой концертный костюм: черная рубашка с двумя расстегнутыми пуговицами, черные джинсы и ботинки. На шее виднелась бледная цепочка медальона. Девушка попросила автограф и, пока я расписывался, она влюбленно смотрела на меня. Отдавая ей блокнот, я натянул самую доброжелательную улыбку на лицо. -Тебе лучше вернуться в зал, - сказал я, - мы скоро начнем концерт. Она горячо закивала, пробормотала что-то в благодарность и упорхнула, оставив нас наконец одних. Я повернулся к Тому, который с легкой неприязнью смотрел на меня. Мой взгляд против воли скользнул по расстегнутым пуговицам его рубашки и шее... -Ну и зачем ты прогнал ее? - спросил он. -Зачем я прогнал ее? А что вы делали тут, можно узнать? -Просто разговаривали. А ты запрещаешь? -Перед концертом самое время разговаривать с поклонниками, - съязвил я. - Самое подходящее. Тебя группа ждет. -Лжешь, - отчетливо произнес он. - Меня ждала не группа, а ты. Тебе вообще спокойно не сидится, если меня рядом нет, не так ли? -Ты сам понимаешь, какой смысл ты вкладываешь в свои слова? - с яростью выдохнул я. Гнев закипел во мне раскаленной ртутью; даже во рту появился мнимый привкус металла. -Или ты только притворяешься, что все нормально? Ты же прекрасно знаешь, как нужно притворяться; то, что ты прячешь волнение при взломах - ничто по сравнению с тем, как ты манипулируешь чужими - а может, и своими? - чувствами. -Замолчи! - вдруг крикнул он, резко повышая голос. По маленькому коридорчику разнеслось легкое эхо от его крика, будто несколько голосов, несколько Томов из параллельных вселенных просили меня замолчать... Я отогнал ассоциации и посмотрел в темные глаза стоявшего передо мной гитариста, горящие яростью и чем-то похожим на... -Кто дает тебе право отзываться так о тех, кому ты дорог? - спросил он, выдавая свое отчаяние так, что не оставалось сомнений - мне не показалось. -Ах, значит, все-таки дорог? А то я уже начал путаться - то дорог, то так, безделушка - поиграться и оставить... -Замолчи сейчас же! Когда ты звал меня в группу, не стояло разговора о том, что ты будешь контролировать каждый мой шаг и запрещать общаться с поклонниками. Это условие мне не подходит! -Я не запрещаю тебе общаться с ними, но неужели ты думал, что я буду стоять в стороне, пока ты отлавливаешь девиц, вроде этой, и припираешь их к стенке? -Припираю к стенке? Что за чушь ты несешь? -Да потому что ты - мой. Мой! И я не хочу видеть никого из них рядом с тобой! Его зрачки опасно сузились, указывая на то, что я вывел его на последнюю ступень раздражения. -Твой? - переспросил он ядовито-тихим голосом. - С какой стати? Лучше бы ты и дальше меня игнорировал, чем сейчас закатывал мне истерики на пустом месте. -Ты сам просил прекратить это! -Тогда научись в следующий раз посвящать меня в перепады твоего настроения! А то вчера все было нормально, а утром ты срываешь на мне свою злость! -Срываю злость? А посмотреть, Том, все же так просто! Проследи эту чертову цепочку моих действий относительно тебя, на ней же жирным красным написано: "Я люблю тебя". Неужели ты умудряешься игнорировать это? Том закусил губу, неотрывно глядя на меня. Со стороны выглядело так, будто он проверяет, снится ему это или нет... -Ты называешь меня эгоистом и при этом ни на секунду не задумываешься, каково мне видеть тебя рядом с ними! -Адам, остановись, - вдруг попросил он неожиданно слабым голосом. - Повтори... -Что повторить? Что я люблю тебя или что ты эгоист? Да хоть тысячу раз, это не перестанет быть правдой только от одного твоего нежелания слышать это! Он опустил голову и я обезумел. В одну секунду подлетев к нему, я поднял его голову за подбородок, уловив новый проблеск ярости в его глазах оттого, что я веду себя так и позволяю себе прикасаться к нему, когда ему явно неприятно это, но мне было наплевать. Он поднял руку, чтобы оттолкнуть меня, но я перехватил его запястье и сжал. -Ты - мой, - повторил я сквозь зубы, и легкое рычание в моем голосе говорило о том, что монстр сломал ограды, разорвал цепи и сдерживается одной-единственной ниточкой. - Мой, мой и еще тысячу раз мой. До кончиков волос, до каждого вздоха. Мой. Он резко выдохнул, когда я перестал контролировать силу; он был так близко, что его выдох пришелся на мои губы и этого было достаточно, чтобы сломать все преграды и запреты, которые я так долго возводил; достаточно, чтобы разорвать эту ниточку; достаточно, чтобы я послал все к черту, притянул его к себе и поцеловал. Заводя его руку, запястье которой я держал, ему за спину и прижимая ее к его пояснице, а второй рукой продолжая держать его за подбородок, я наконец получил то, к чему так долго стремился и от чего так долго бежал; он не ожидал этого, он не был готов к тому, что я сорвусь (как, собственно, не был готов и я сам). У него были мягкие и теплые губы; я чувствовал знакомый фруктовый запах, и когда он начал сопротивляться, я отпустил его подбородок, тут же схватив его за горло и притягивая его к себе, ни секунды не думая о том, что делаю. Он чуть выгнул спину, пытаясь отодвинуться, но попытка провалилась: я передвинул его руку чуть выше по его спине. В этот момент я одновременно причинял боль и дарил наслаждение, и мне в голову пришла строчка одной из моих песен: "Прими боль, прими удовольствие, я хозяин и того, и другого". Оттого, что я чересчур сильно сжал его горло, он стал задыхаться, и прежде, чем я успел пойти ему навстречу и ослабить хватку (отпустить бы я его не смог; в ту минуту для меня не существовало такого понятия), он сдался и раскрыл губы, пытаясь вдохнуть. Чем окончательно убил остатки чего-либо человеческого во мне. Я убрал руку с его горла и переместил на его затылок, чтобы не задушить, но притягивать к себе ближе в порыве яростных чувств, продолжая жадно раскрывать его губы своими, будто я никогда не смогу надышаться этим фруктовым запахом и насладиться этим необычайным вкусом, который имеют только губы человека, которого ты любишь - это я понял в первую же секунду, едва прикоснулся к ним. И тут я понял, что он сдается. Сдается во всех смыслах - от боли в запястье, которое я сжал, от моей настойчивости, от осознания, что сопротивление ничего не даст. Он сдался и я почувствовал, как расслабилась его рука и легонько дрогнули губы, когда он начал отвечать на поцелуй. Сначала слабо и неуверенно, а потом чуть настойчивее, словно испытывал то же, что и я. Я нехотя отстранился, вспоминая, как разжать пальцы рук, чтобы отпустить его. Мои внутренние часы сбились и тикали невпопад, будто в лавке часовщика; на сердце и дыхание я вообще не мог полагаться. Том еще несколько секунд стоял с закрытыми глазами, тяжело и сбивчиво дыша сквозь приоткрытый рот, потом его ресницы чуть затрепетали и он посмотрел на меня. Посмотрел так, будто видел впервые. Я не знал, что следует говорить; до этой минуты у меня не было опыта, когда ты напал на лучшего друга и поцеловал его, поэтому я предпочел молчать. -Адам... - прошептал Том. Я отвернулся от него, не отвечая. "Давай, начни грозить увольнением. Я только этого и жду...". Но больше ничего подумать я не успел, потому что в этот момент один шаг, разделявший меня и Тома был преодолен; тонкие руки сцепились у меня на груди и я почувствовал, как он прижался щекой к моей спине. Сказать, что я удивился - значит ничего не сказать. -Не будешь кричать о том, что ненавидишь меня и я опять подавляю твою волю? - ухмыльнулся я. - Можешь подать в суд: работодатель пристает к тебе. Обещаю явиться на слушание и согласиться на все твои условия. -Я люблю тебя, - глухо ответил он, игнорируя мои издевки. Все привычное перевернулось, и я подвешен вниз головой за самые тонкие чувства, которые испытывал в ту минуту, к чему-то необъятному и нежному. Как небо. -Повтори, - отбросив шутки, произнес я, не узнавая свой собственный голос. Мне показалось, будто все раздвоилось; одного меня больше не было - тысяча таких, как я, в параллельных мирах и вселенных, которые сейчас разбираются в себе и в своих чувствах, вызванных одной фразой, сказанной этим голосом. Меня будто разбили на тысячи частей. Расколотили как стеклянную статуэтку. -Я люблю тебя... - на выдохе повторил он тихо. Я не выдержал и положил руку поверх его сцепленных пальцев, легонько сжав их. Буря, охватившая меня вначале всего этого, в один миг утихла, оставив после себя руины моих внутренних органов, которые вдруг осветило солнце внезапного признания. -Том... Томми... - прошептал я, неспособный сказать что-либо, кроме этого имени, гревшего мои губы, заживляющего любые раны; даже те, что наносятся его обладателем. Вместо ответа он сильнее переплел пальцы и тихо выдохнул. Не знаю, сколько еще времени мы так стояли; за это время я только наклонил голову и чуть придвинул его сцепленные руки к губам, чтобы поцеловать их. Нас прервал гулкий звук шагов, будто идущий знал, что мы здесь и хотел нас предупредить. Даже эти объятия мы разрывали неохотно, как знак того, что все сломано и разрушено, и не имеет значения; Том неохотно расцепил пальцы, а я так же неохотно отступил от него на шаг. Спустя секунду появился Джей. Он посмотрел на нас и мне стало интересно, что можно прочитать по нашим лицам. -Вот вы где, - пробормотал он. - У нас там концерт вообще-то. Вам сейчас на сцену выходить. "Двадцать минут, значит", - прикинул я и посмотрел на Тома. Видимо, мы подумали об одном и том же: для чего-то глобально-важного не нужно много времени; оно требуется на подготовку, а само "важное дело", вне зависимости от важности, может быть исполнено и за двадцать минут. -Пошевеливайтесь, нельзя задерживаться, - продолжил Джей и добавил неожиданно капризным тоном. - Мы и так вчерашний концерт не праздновали. "Это ты не праздновал," - развеселившись, едва не ответил я. - "А я вот спал не один..." Джей развернулся, чтобы уйти, и мы переглянулись. -У тебя блеск смазался, - шепотом сказал Том, сдерживая смех, и протянул руку, кончиками пальцев стирая следы вокруг моих губ. -У тебя тоже. -Шевелитесь! - раздался из коридора звучный голос Джея. -Пойдем, Томми, - я взял его за руку, и он, глядя на наши переплетенные пальцы, улыбнулся. Плюс два признания и минус тысяча границ.