Жить или умереть

Ключ от номера лежит во внутреннем кармане плаща и будто обжигает сквозь одежду. Мы чертовски долго поднимаемся в этом чертовом лифте и я молюсь, чтобы нам никто не встретился. Том выглядит спокойнее, но почти не смотрит на меня; на его губах довольная улыбка, заставляющая меня отводить глаза, чтобы не сорваться, чтобы держать себя под контролем. Несколько десятков быстрых шагов по коридору, заветная дверь номера; ключ в замке, поворот, второй, дверь открывается и я вхожу. Том заходит следом. -Это было прекрасно, - произносит он, но не успевает пояснить или что-либо добавить, потому что в этот момент оказывается крепко прижат к двери. Я вижу его глаза так близко, что заранее прощаюсь со способностью здраво мыслить и принимать взвешенные обдуманные решения. Я опускаю руку на уровень его талии, нащупываю в двери ключ и поворачиваю. Один звук в густой тишине, одно подтверждение того, что нам никто не помешает. Он выдыхает и закрывает глаза, будто этот звук сорвал какие-то рамки, в которые он был вынужден загонять себя; будто все запреты сняты. Будто он чувствует то, что чувствую я... Я до неприличного требователен в своем желании добиться от него ответа на поцелуй; чтобы он был страстен, а не так нежен; чтобы мой котенок был пантерой, хищником, которого я видел сегодня в салоне; хищником с обольстительной улыбкой на алых губах... Я резким движением сдергиваю с него плащ и, не глядя, отбрасываю в сторону. Чувствую, что он пытается быть нежнее, когда следует моему примеру, но я не хочу медлить и так же снимаю с себя плащ сам. Его пальчики в моих волосах, затем скользят по моим щекам, по моей шее; опускаются ниже, забираются под футболку и заставляют меня вздрогнуть, когда так игриво дразнят меня. Даже не стараясь быть аккуратнее, я рывком отдергиваю его от двери и толкаю к кровати, тут же склоняясь над ним и прижимая его к ней, отрезая любые пути к никому не нужному бегству. Я вспоминаю, как вел себя в Стокгольме, когда держал его за шею, целуя в губы; я передвигаю пальцы на его шее, чтобы напомнить себе это ощущение. Ощущение при полном подчинении; когда "сопротивление" - это лишь пустое слово, не имеющее за собой ничего осмысленного. Его губы раскрыты, он весь мой - это не дает мне покоя, это действует на меня как музыка, это подогревает кровь. Бархатная маечка совсем тоненькая; даже через нее я чувствую его тело, но сейчас она является серьезной помехой для меня. Отодвигаясь ровно настолько, чтобы Том мог приподняться, я стягиваю ее с него через голову; я не хочу медлить и он понимает меня. Несколько минут расправы с верхней одеждой - и его, и моей - и я обнимаю его. Он восхитительный, он нежный, он мой и я почти ничего не чувствую, кроме этого желания; кроме этого тела, которое я прижимаю к себе так крепко, что вполне могу являть собой иллюстрацию к фразе "задушить любовью". Его это не смущает. Он смотрит на меня и улыбается; он кусает мои губы в страстном, яростном поцелуе и позволяет мне скользить пальцами по его телу, сжимать его, притягивать к себе до головокружения близко и часто. Он прощает мне все; он чувствует то же самое. Я опускаю голову и целую его в шею, борясь с желанием снова кусать его нежную кожу; сейчас мне одновременно хочется так много всего, что я готов разорваться, и причинение боли и удовольствия сплелось воедино так, что не разобрать где что. Он чуть откидывает голову, позволяя мне покрывать поцелуями его шею и ключицы, скользя пальцами по его позвоночнику и заставляя его изредка выгибаться, прижимаясь к моей груди, если мои пальцы кажутся ему чересчур холодными или контроль за силой становится равен тоненькой ниточке. Он тяжело дышит; я слышу и чувствую быстрое биение его сердца, я прижимаю его запястье к губам, чтобы снова и снова чувствовать это все отчетливее; это - маленькое подтверждение того, что я не одинок в своих диких желаниях ни этой ночью, ни когда-либо еще. Его руки на моих плечах и тонкие пальцы впиваются в кожу; это словно маленький сигнал к действиям, но я не знаю, как в таком состоянии можно отличить "контролируй себя" от "ближе", "сильнее" и "еще" вкупе. Я плавно опускаю его на спину и снова целую в губы, стараясь прислушиваться к нему и сдерживать себя; ткань одеяла на пустовавшей долгое время кровати неприятно саднит холодом, но я знаю, что это совсем ненадолго и очень скоро она будет согрета, а еще раньше ее прохлада будет спасением, когда станет слишком жарко. Тома, кажется, такие вещи совсем не беспокоят, потому что, вне зависимости от холода, постели и окружающей обстановки, он тянется ко мне за очередным поцелуем, кусает меня, притягивает к себе и гладит кончиками пальцев, вызывая у меня дрожь. Ничего, кроме музыки и этого человека, не может проникать так глубоко в меня... Он раскрывает губы; затруднительно ответить, что нужно ему больше - кислород или поцелуй, но он будто на грани жизни и смерти; я отвечаю всем его требованиям и желаниям; я иду на поводу у его капризов; я являю для него все, что он только может хотеть сейчас... потому что именно таковым он является для меня. Понятия "ближе", "сильнее" и "еще" сплетаются в дьявольское подобие Бермудского треугольника и теряют в своих границах слабое "контролируй себя". Тяжелый выдох; он закрывает глаза, а я опускаю руку, гладя его от груди по животу, и замираю на уровне ремня, ощупывая пальцами пряжку. Его губы чуть шевелятся, и я угадываю в этом свое имя - достаточно, чтобы свести меня с ума; достаточно, чтобы не осталось ничего, за что я бы мог зацепиться; достаточно, чтобы... Чтобы его губы снова стали действовать на меня как красный цвет на быка и чтобы я снова почувствовал, как он кусает меня от переизбытка тех чувств, что испытываю я сам, когда чувствую трепет этого покорного тела в своих руках. Он гладит меня рукой по груди, поднимается выше, кладет пальчики на шею, перемещается на подбородок и тянет меня к себе для поцелуя. Он проводит языком по моим губам, раскрывает их, чуть задерживает дыхание, отстраняясь, и выдыхает в мои губы, тут же расплываясь в улыбке; даже в темноте и с закрытыми глазами я могу сказать, что это моя любимая улыбка; самая соблазнительная и чарующая, самая гипнотизирующая для меня... Он откидывается на подушки и смотрит на меня; даже в темноте, будто через инфракрасное зрение, я вижу этот блеск в его глазах, лишавший меня разума уже тогда, когда я еще не знал, что он нравится мне, а я ему; что он станет для меня самым близким и нужным, а я буду хотеть его и всегда буду нуждаться в его теле; чтобы он был рядом и позволял мне прикасаться к себе. Что он всегда будет нужен мне и будет легко добиваться своего, потому что я - ведомый, а он моя путеводная звезда... Красивым аналогиям однако пришел конец, когда я, в темноте этого номера, целуя эти мягкие, сладкие губы, раскрытые для меня, и ощущая, как его пальчики скользят по моему телу, раздразнивая и соблазняя, вдруг понял, что мне удалось на ощупь расстегнуть ремень его брюк.