Жить или умереть

-Feels like I'm having a meltdown, it feels like I'm losing control. Я испытываю кайф, когда слышу собственный голос будто со стороны; когда я вижу и ощущаю, как он держит в напряжении и расслабляет полный зал людей; которым я могу управлять так, как захочу; могу даже свести их всех с ума... Томми стоит слева от меня на расстоянии пары метров; он одет в серебристый костюм, похожий на тот, в котором он был на самом первом своем концерте в Новом Орлеане. Ему идет этот цвет, но он не сексуален и не пробуждает во мне желания сорвать с Томми всю одежду, как это бывает с красным и черным цветами - они словно зовут меня, словно кричат о бешеной энергетике, заключенной в этом теле, которое так податливо в постели, которое является воплощением моих фантазий и желаний, которое прижимается ко мне так близко, как только это возможно. Перехватывая мой взгляд, Том улыбается мне; оттого, как он играет, я и в самом деле теряю разум. Я подхожу к нему и останавливаюсь за его спиной, обнимая его за талию одной рукой. Он, продолжая играть, откидывает голову мне на плечо с выражением долгожданного, легкого удовольствия, и я понимаю, что могу свести с ума всю эту публику, но сам сойду с ума только от одного человека. Я опускаю голову и касаюсь его шеи губами, а потом, в порыве страсти, слегка прикусываю его золотую цепочку в виде змеи, языком ощущая тонкие грани чешуи. Я чуть тяну ее на себя и краем глаза замечаю, что Том прикрыл глаза и улыбается знакомой для меня улыбкой моего любовника, будто мы не на сцене в окружении тысяч человек, а одни, в номере отеля, в постели. Будто все идет только к одному... Уже практически находясь на грани и с трудом сдерживая себя, я понимаю, что мне нужен перерыв. Я отпускаю его цепочку и отстраняюсь от него; меня немного угнетает, что мне нужно допеть последний припев, потому что уйти посреди песни я не могу. И едва последняя строчка Cuckoo тонет в громе оваций, как я объявляю паузу и поспешно ухожу со сцены. -Ты великолепен! - радостно кричит Джей, едва я оказываюсь за кулисами. Его восторг такой яркий, что он забывает сделать мне выговор за то, что я выставляю наши с Томом отношения на публику. Вслед за мной со сцены уходят музыканты. Даже отсюда я слышу, как переговариваются люди в зале, обмениваясь впечатлениями; голоса слились в сплошной гул, но в интонациях ощущается радость. Она питает меня, придает мне сил. -Я всегда думал, что петь совершеннее уже невозможно, но ты каждый раз, черт возьми, опровергаешь это! Адам, ты... Я взмахиваю рукой, останавливая его поток восхищения. Не столько услышав, сколько почувствовав, будто бы я узнаю о нем на уровне флюидов, я, резко обернувшись, оказываюсь лицом к лицу с Томом, который последним ушел со сцены, и понимаю, что мне больше ничего не нужно. Стремительно обвив его талию одной рукой, я притягиваю его к себе, крепко сжимая в объятиях, и целую его в губы так, что он чуть отклоняется назад. -Понятно, - бормочет Джей, отходя в сторону к музыкантам, которые, как один, отворачиваются от нас и уходят, оставляя нас одних в узком коридорчике, в нескольких метрах от сцены. Мне наплевать, на то, как мы выглядим со стороны и на то, что нас могут увидеть; я не могу сдерживать себя. Я раскрываю его губы в яростном поцелуе и мне даже начинает казаться, что я слишком тороплюсь, что Том пытается меня успокоить, утихомирить; он нетороплив - и это прямо пропорционально тому, как веду себя я. Похоже на то, будто из нас двоих только меня сжигает такая необъятная страсть и желание обладать, но я понимаю, какой-то частью сознания понимаю, что это не так; просто мой малыш лучше сдерживает себя. Должно быть, - думаю я, - это нечеловеческая выдержка, ведь он признавался, что не мне одному на сцене "срывает крышу". Его пальчики приподнимают край моей футболки и едва ощутимо, легко скользят по моей спине от позвоночника к пояснице; этот жест, нежный и интимный одновременно, заставляет меня едва ли не рычать, а чудовище внутри - метаться, будто в адском пламени, в агонии, сжигая мои внутренние органы. Я припираю его к стене, продолжая целовать; опускаюсь ниже и целую его подбородок, шею, ключицы. Тонкая синтетическая ткань мешает мне во всей полноте ощутить его мягкую кожу, но я не могу сорвать с него майку, потому что иначе мы никогда не вернемся на сцену. -Адам, - шепчет он, не открывая глаз. - Адам... Он обнимает меня за шею и его пальчики легонько перебирают мои волосы на затылке, разгоняя по моей коже блаженную дрожь, которая, будто ток по проводам, проходит по всему моему телу. Лучше музыки... Когда этот дикий приступ начинает проходить, будто отлив, оставляя после себя руины на месте того, что было целостным и собранным - мною, - и я выдыхаюсь, мы замираем, не разрывая объятий: я по-прежнему припираю его к стене, остановившись губами на его плече, и прижимаюсь к нему щекой; он кладет руку мне на затылок, сбивчиво дыша; его губы чуть двигаются, продолжая шептать мое имя. Это находит отклик во мне даже через ту моральную утомленность, которая охватывает меня, когда я прихожу в себя после этого маленького столкновения на поле боя без победителя. -Я люблю тебя, - вдруг произносит он, оборвав последовательную цепочку из повторений моего имени. Я выпрямляюсь, не отпуская его, и смотрю в прекрасные темные глаза, излучающие любовь и нежность. Такую бездонную нежность и такую теплую любовь, что мое сердце сжимается, а потом ударяется о грудную клетку, внезапно став таким огромным, но даже это не дает ему возможности сохранить в себе все: этого все равно слишком мало для тех чувств, которые охватывают меня от его слов. -Я невероятно сильно люблю тебя, - добавляет он и улыбается. -Ты озвучиваешь мои мысли, - отвечаю я, хоть это и далеко не все, что я хотел бы сказать ему сейчас. -Я бы спросил: "ты тоже себя любишь?", но я не хочу портить момент, - Том закатывает глаза. Мои руки на его талии сжимаются; я подхожу вплотную. Юмор его шутки быстро доходит до моего измотанного разума, но даже это не позволяет мне посмеяться; мой ответ на это слишком серьезен. -Если ты - часть меня, если ты - во мне, то да, я люблю себя до безумия, - произношу я, понижая голос едва ли не до шепота, потому что в моем голосе отчетливо слышны нотки, которые предназначены только ему - этому человеку, моему человеку. Он смотрит в мои глаза и ничего не говорит; мы оба прекрасно знаем, что здесь не нужно ничего добавлять. Здесь нужно только понять, а с этим у нас никогда не будет проблем. Том смущенно опускает глаза и вдруг улыбается. -Я думал, что никогда не буду более счастлив, чем после встречи с тобой, после твоего признания, после первой ночи, - говорит он тихо, не глядя на меня. - И каждый раз я ошибаюсь. Снова и снова. -Я чувствую то же самое, - уверяю я. Он усмехается. Сзади раздаются шаги и голоса, и появляются музыканты. Они смотрят на нас так, как на картину в музее - любопытно, красиво, но вокруг много и других, подобных картин, чтобы заострять на этом внимание. -Перерыв пора завершать, - говорит Джей, единственный из всех, позволивший себе неодобрительный взгляд в нашу сторону. Я так и не убрал рук с талии Тома. Представляя нас со стороны, я радуюсь, что сегодня и его, и мои губы накрашены прозрачными блесками для губ; боюсь представить, если бы блеск был яркий, какая картина была бы в области моего рта после такого... Я пытаюсь представить такое у Тома, но бросаю эту затею, ощущая поднимающуюся во мне волну желания, готовую к чертям разбить все мои хрупкие плотины самоконтроля. Музыканты по одному поднимаются на сцену; Джей что-то говорит им, пока они выходят. Том мягко высвобождается из моих объятий и поправляет свой внешний вид: стирает едва заметные следы блеска вокруг губ, расчесывает пальцами челку и вдруг, к моему огромному удивлению, вытаскивает из волос розовую заколочку. С того самого первого концерта, который я вспоминал на сцене. -Что это? - брякаю я, глядя на розовый аксессуар как на динамит и параллельно обдумывая, что, из съеденного мною сегодня, могло вызвать галлюцинации. Том улыбается, будто читая мои мысли. -Неужели не узнаешь? -Узнаю... что она делает у тебя? Он нежно гладит заколочку кончиками пальцев. Я во все глаза смотрю на него, ожидая ответа. -Напоминание. -О чем? Он поднимает глаза и смотрит на меня. Смотрит чуть изучающе и с легким сомнением, будто не знает, стоит ли мне говорить это. -Напоминание, - наконец произносит он, - что на том концерте я понял, как сильно ты мне нравишься. Его голос звучит так серьезно и одновременно ностальгически-нежно, что у меня перехватывает дыхание. -Уже тогда...? - начинаю я, но он не дает мне договорить, кладя пальцы на мои губы. -Да, уже. Я расскажу тебе это после концерта. Пойдем, нельзя заставлять публику ждать. Он произносит слово "публика" таким тоном, словно там должно быть не оно, а "Джей". Секунду-другую он сомневается, вертя заколочку в тонких пальцах, потом смотрит на меня, и в глубине его глаз я вижу озорство. -Хочешь, - предлагает он, - я заколю ею твои волосы? Я содрогаюсь, представив в своих угольно-черных волосах по-детски розовую заколочку. -Нет, спасибо. Это твое напоминание. Он весело смеется и я понимаю, что именно отказ он от меня и ждал. -Жаль, тебе бы пошло, - с улыбкой говорит он и вздыхает. - В конце концов, именно ты и виноват в том, что она стала напоминанием. Ты же мне понравился... Прежде чем я успеваю отреагировать на такое наглое заявление, он подходит ко мне вплотную, легко целует меня в губы и тут же отстраняется. Его пальцы скользят по моему плечу вниз по руке, переплетаются с моими пальцами и тянут меня к сцене.