Жить или умереть

-Это все, чего ты хотел? Мой голос звучит сухо и холодно; я все еще не могу простить Тому этот шантаж. Чем больше я думаю об этом, тем больше раздражаюсь. О чем он думает вообще? Как может хотеть этого после того, как мы получили недвусмысленное предупреждение? Чаши весов и вопросительный знак встают перед моими глазами, словно в подтверждение моих мыслей, и я сжимаю зубы, чтобы не сорваться и не перевести все к очередной ссоре. Том осматривается по сторонам и закусывает губу. Его взгляд равнодушно скользит по пустым витринам, сохраненным целыми, потому что я отказываюсь в этом участвовать, пусть даже знак на стене оставлен от нас обоих. -Думаю, да. Остальное не имеет смысла брать. Его голос звучит спокойно и расчетливо; я хмыкаю и он вопросительно смотрит на меня. -Пришли на грабеж, чтобы оставить половину! -Все равно возвращать или отдавать Джею, - он равнодушно пожимает плечами. - Или ты хочешь оставить все себе? -Я не хотел сюда приходить и ничего отсюда не хочу забирать, - сквозь зубы отвечаю я. Он смотрит на меня и я понимаю, что уровень моего раздражения достиг максимума и вот-вот будет выплеснут, а остановить себя я не могу. -Адам, пожалуйста, - устало просит он. - Давай без ссор? Ни грустные нотки в его голосе, ни трагичное лицо, с которым он произнес это, не дают нужного эффекта; я распаляюсь и сжимаю руки в кулаки, хоть и понимаю, что не применю их. -Без ссор? Брось это и не будет ссор. -Я тебе уже объяснял. Давай не будем тратить время. Уходим. Том делает шаг к двери и, к своему удивлению, я вдруг хватаю его за за локоть, останавливая. Он поворачивается и недоуменно смотрит на меня. -Адам? - в его голосе я слышу жесткие нотки, намекающие на то, что я близок к тому, от чего так бежал - к очередному выяснению отношений. -Ты ничего мне не объяснял, - говорю я, глядя на него. -Значит не посчитал нужным, - отвечает он сквозь зубы. -Извини, дорогой, но мне бы хотелось знать, для чего я рискую жизнью. Он презрительно прищуривается. -Ты называешь это риском? За полтора года своего опыта в роли Альфы ты так и не научился отличать риск от развлечения? -За полтора года у меня не было дел, опасных для жизни. Мне не приходили анонимные письма с угрозами! И сейчас я не считаю это развлечением! -Добро пожаловать в ад, дорогой. И извини, но я сказал, что мы уходим. Он пытается вырвать руку, но я только крепче сжимаю пальцы, не выпуская его. -Мы не договорили, - твердо произношу я. -Потому что не о чем, - с яростью шипит он. Мы смотрим друг на друга. Я вижу, как блестят его глаза в прорезях маски; как он закусывает губу, чтобы не сказать лишнего, и чувствую, как земля уходит у меня из-под ног. Все вокруг начинает плыть и я не понимаю, что происходит, реальность это или сон... Время и ощущения накладываются друг на друга и сплетаются так, что не отличить. Я делаю всего один шаг к нему, один губительный шаг... и все обрывается. Больше нет ничего. Нет меня и нет Альфы; нет Тау и нет Томми; нет этого магазина, почти ограбленного нами и опасности, которая кружит в воздухе. Есть только губы, которые я целую в порыве дикой, яростной страсти, кусая их едва ли не до крови и проводя по ним языком, пока их хозяин медленно приходит в себя от шока и несмело отвечает. Я чувствую его ярость, смешанную со страстью, потому что эта разрядка была необходима не только мне, но он... он, черт возьми, ненавидит, когда я так по-хозяйски веду себя. Он ненавидит меня за это и тянется ко мне, потому что в такие моменты чувствует трепет. Не глядя, я подталкиваю его к одной из витрин и сметаю с нее осколки и бархатные подушечки; оставшиеся на них украшения, не прошедшие наш жесткий контроль, со звоном падают на пол. Обвив талию Тома руками, я приподнимаю его и сажаю на эту витрину; продолжая целовать, я стягиваю с него жилетку. Он сбрасывает с меня шляпу и запускает руки в мои волосы, сжимая их и притягивая меня к себе сильнее, сильнее, ближе. Я срываю шляпу с его головы и отбрасываю в сторону; челка падает на его лицо и касается его губ, которые я так страстно целую. Одной рукой он обнимает меня за шею, а второй упирается в край витрины, чуть отклоняясь назад и позволяя мне целовать его нежную кожу на шее, ощущая губами сумасшедшие удары его сердца, будто реанимируя его сейчас, когда я прикасаюсь к нему... Я запускаю руку под его тоненькую маечку и провожу ладонью по горячему телу, будто насквозь пропитанному адреналином, будто источающему едва ощутимую уверенность в том, что высшие силы будут охранять нас вечно... Он не боится. А я не могу заразиться от него этим бесстрашием и нуждаюсь в отвлечении, в слепой вере, которую он может передать мне неизлечимым вирусом, если я добьюсь от него этого сейчас. Инъекция экстренного действия. Я стягиваю жилетку с его плеч, не переставая покрывать его шею поцелуями, когда он уверенно отстраняет меня и держит на расстоянии вытянутой руки. -Ты сошел с ума? - спрашивает он, поняв, к чему я веду. Его голос звучит на полтона выше, и я слышу в нем плохо скрытый шок. Я прямо чувствую, как злорадная улыбка расползается по моему лицу, смешанная с похотью, когда я опускаю руку по его груди и животу, раздвигая расстегнутую жилетку, к самому низу, к джинсам, остановившись на их молнии. -Под каким предлогом ты заманил меня сюда? - лукаво спрашиваю я. - Острые ощущения, правильно. Раздевайся, малыш, это твоя часть уговора. -Не было уговора! - возражает он. Я чуть раздвигаю его ноги, чтобы встать к нему вплотную, и замечаю, как он вздрагивает от прикосновения моей руки. Тогда я придвигаюсь к нему и кусаю его губы, а потом целую, увлекая его в эту маленькую битву, которую он заранее проигрывает, потому что неловкость сковывает его действия. -Не было, - шепотом соглашаюсь я. - Я пошел у тебя на поводу как жалкий раб. А теперь я хочу поменяться с тобой ролями. Или... я хочу свою награду за хорошее поведение, хозяин. Последнее слово я выдыхаю и провожу языком по его губам, заставляя его часто-часто дышать. Даже не касаясь его кожи, я могу чувствовать, как вспыхивают его щеки; в салоне слишком темно, но с таким румянцем он, должно быть, сейчас невероятно красив. -В таком случае... - начинает он тихо, и мне кажется, что я слышу в его голосе легкий намек на похоть; будто мы чувствуем одно и то же; будто оно кочует по нашим телам через прикосновения, не вырываясь наружу. Продолжение не следует; меня снедает любопытство и я, не выдержав, подталкиваю его к ответу. -В таком случае что? Он идет на компромисс с самим собой, когда смотрит на меня из-под полуприкрытых век и улыбается моей любимой улыбкой. Улыбкой, означающей мою безоговорочную победу. -Ты нарвался, - коротко отвечает он и крепко обхватывает мою талию ногами. Мы почти сошли с ума той ночью. Почти - потому что иначе это никак не описать. Ни то, что мы чувствовали в этом маленьком, полуразрушенном помещении, изводя друг друга сумасшедшей близостью, ни то, что овладело нами; похожее на помутнение разума, оно лишало силы воли, но выделяло то, что было наиболее желанным, делая его яркой мишенью для всех доступных способов достижения. Графически это бы выглядело как текст из перечисления слов, среди которых некоторые, самые необходимые, были бы выделены ярко-красным цветом и жирным шрифтом, вроде "ближе", "сильнее" или столь любимое моей эгоистичной натурой слово "мой", и, конечно, имя, ради которого я пойду на все, как пошел против принципов, предупреждений и ограничений. Я не помню, как мы оделись и вышли из магазина; наверное, это чудо, что нас не увидели и не услышали. Я не знаю, верю ли я в высшие силы и судьбу, но в чудеса - это точно. По крайней мере, я уже очень много раз видел подтверждение тому, что они случаются: самое главное из них шло рядом со мной, надвинув шляпу на глаза. Всю дорогу в отель Томми промолчал; он сидел рядом со мной, не пристегнувшись. Его голова была откинута на спинку кресла, глаза закрыты; он дышал через приоткрытый рот и выглядел таким блаженно-усталым, что у меня по коже бежали мурашки от этого и мне хотелось снова повторить то, что было полчаса назад, на одной из витрин, когда я наконец понял, что от нашей ссоры ничего не осталось; что его тело все так же тянется ко мне, как бы он ни отталкивал меня и что бы он ни говорил. Его тело - его предатель - все так же отзывается на мои прикосновения, и это нельзя имитировать, и нельзя обмануть. После Берлина у нас были концерты в Дюссельдорфе и Франкфурте; затем мы вылетели из Германии в Нидерланды, на запланированный концерт в Амстердаме, который должен был состояться послезавтра вечером.