Жить или умереть

Утром Монти, в перерывах между сборами на самолет, сменил Тому повязку на плече. Джей в начале процедуры быстро импортировал себя из номера под какой-то глупой отмазкой, дав мне побыть с котенком и молчаливым гитаристом наедине. Вид раны и окровавленные бинты всколыхнули во мне неприятное ощущение тупика, будто это далеко не конец, но я постарался отбросить эти мысли в сторону. Чтобы не видеть запекшуюся бордовую, местами черную, кровь, я смотрел на лицо Тома, который, словно поняв смысл моего взгляда, усмехался и отвлекал меня разговорами. Один раз он в шутку спросил: "нравлюсь я тебе таким, Адам?", но тут же поморщился от спирта, которым Монти промывал рану, заставив меня нервно подскочить и засуетиться, не зная, чем ему помочь. Марсель, Франция! Завтра вечером концерт, одна мысль о котором заставляет меня чувствовать себя предателем: я все так же сильно люблю музыку и публику, но факт того, что завтра я окажусь на сцене, в их власти, ничуть не приближает меня даже к чему-то, отдаленно напоминающему радость. В голове сразу всплывает разговор с Томом накануне и я гадаю - почему он так ответил? Почему он сказал мне эту чертову правду о том, что воровство так важно ему и на сцене он не чувствует даже одной десятой того, что чувствую я? Я всегда был уверен, что на сцене мы одно целое, делим чувства и эмоции пополам, и вот теперь выяснилось, что на деле так было только у меня. Зачем он сказал мне это? И голос в голове тихо уточняет: "а ты бы хотел очередную ложь?". И я не знаю, что ответить. Я не забыл свое обещание в Амстердаме и намекнул Джею, что мы с Томом хотели бы чаще бывать в одиночестве. Скептический прищур, поджатые губы и задумчивое хмыканье лучше слов объяснили мне истинное мнение Джея об этой затее, но он согласился передать группе, что в дальнейшем мы будем реже присоединяться к ним. Уповая на чрезмерную доброту Джея в этот день, я пошел ва-банк и предложил ему поступить так же, как в Гонконге: на выходе из аэропорта в Марселе разъехаться, чтобы он с группой поехал бронировать номера в отеле, а мы с Томом прогулялись по городу. Джей не преминул напомнить мне, что ни я, ни Том не говорим по-французски и можем заблудиться, но согласился очень быстро, оставив мне легкое шутливое подозрение, что он только и жаждет избавиться от нас, надеясь, что мы потеряемся. Так мы и поступили: выйдя из аэропорта, Джей повел всю группу с чемоданами к стоянке такси, пока мы с Томом сразу повернули к ближайшей машине, словно специально ожидавшей нас. Я дал клятвенное обещание Джею, что мы не натворим глупостей и телохранителей с нами отправлять совсем необязательно. Сомневаюсь, что он поверил мне, но отпустил нас с Томом одних. -Разве мы не поедем в отель? - поинтересовался Том, глядя в сторону музыкантов. -Я думал, ты хочешь чаще бывать со мной наедине, - ответил я и замер, взявшись за ручку дверцы автомобиля. - Мы можем вернуться, если ты не хочешь, они еще не уехали. -Нет, я хочу побыть с тобой, - тут же сказал Том и спросил с легким сомнением. - А ты решил, куда мы поедем? Я пожал плечами. -Сейчас определимся. Водитель говорил по-английски с сильным акцентом, много улыбался и согласился показать нам несколько мест, которые могут нам приглянуться. Пока мы ехали, он тараторил обо всем подряд и вставлял в речь французские слова, то и дело оборачиваясь к нам с Томом, сидящим на заднем сидении, и бросая машину без управления, отчего она начинала сильно вилять, рискуя попасть в аварию. Говорил он обо всем: от достопримечательностей до количества осадков, выпадающих во Франции за год. В конце концов я перестал даже делать вид, что слушаю его, в отличие от Тома, который время от времени что-то отвечал ему и, казалось, получал искреннее удовольствие от поездки. Несколько памятников, два неработающих фонтана, Триумфальная арка и Елисейские поля - вот и вся фантазия таксиста. Правда, легкая банальность выбранных мест окупилась воодушевлением, с которым он взялся нас фотографировать. Отобрав у меня телефон и поспрашивав меня, куда нажимать, он тут же начал активно щелкать кадр за кадром и разошелся так, что стал советовать нам с Томом, какую лучше позу принять и на каких фото смотреть в кадр, а на каких - друг на друга. На уверения, что мы не должны выглядеть как влюбленные, потому что мы друзья, он отмахнулся. Дошло даже до того, что он посоветовал нам залезть в неработающий фонтан, чтобы кадр получился лучше, и мы метров двести бежали до машины от жандармов, а потом он еще два километра петлял по узким улочкам, сбивая их со следа, пока мы с Томом безудержно хохотали на заднем сидении. Но это фото у меня до сих пор самое любимое. Фонтан был сделан в виде золотой колесницы, в которой, чуть перегнувшись через дверцу, сидела девушка с волнистыми длинными волосами и цветочным венком на голове, свесив одну руку вниз. Фонтан немного засыпало снегом и когда мы с Томом туда забрались, он расчистил бортик колесницы рукавом куртки и сел на него, свесив ноги, а я встал перед ним. Колесница была холодная и я беспокоился, чтобы он не заболел, но он так ласково смотрел на меня, что заставлял забыть обо всем, даже о том, что в этот момент нас фотографирует взбалмошный таксист, радовавшийся получающимся кадрам как ребенок. -Я думаю, что сейчас я счастлив как никогда, - тихо сказал Том, пока таксист что-то восторженно лопотал по-французски, прерывая свои возгласы щелчками камеры моего телефона. -И даже грабежи не нужны тебе для того, чтобы быть счастливым? - уточнил я, прижимая его к себе. Он чуть вздрогнул, когда моя рука забралась под его одежду и погладила по горячей спине. Чтобы не смотреть на меня, он повернул голову и задумчиво смахнул рукой снег с венка на голове девушки. Его щеки чуть порозовели, как всегда, когда я заставлял его говорить о своих чувствах. -Нужны. Но я не смогу делать это без тебя. -Почему? Мастерства не хватает? - я хитро улыбнулся. Том усмехнулся. -Потому что воровство - часть меня и ты - часть меня. Если я буду делать это без тебя, я не буду чувствовать себя целым, собранным... Он улыбнулся и чуть прикрыл глаза; длинные ресницы затрепетали. Тонкая рука легла на мою щеку, заставив меня содрогнуться от холода и капель ледяной воды, оставшихся на ладони от подтаявшего снега, который он стряхнул. Я прижал его руку к своей щеке, чтобы он ее не убрал. Меня душила невероятная любовь к нему в эту минуту; такая, что я не мог вздохнуть, не засомневавшись в том, что не начну кричать на выдохе о своих чувствах к нему. -Как тогда ты грабил до меня, раньше? - тихо спросил я, глядя на его лицо. Мне хотелось навсегда запомнить его таким. Я знаю, что среди фотографий, которые сделает фотограф-таксист, будет много одинаковых и среди них я найду его любым, но мне почему-то казалось, что я должен запомнить его. Фотографии не несут в себе ощущения от происходящего, а мне важно то, что я чувствую сейчас. Хотя бы частицу этого я хочу запомнить... даже если воспоминание потом поблекнет. -Тогда я тебя не знал и не любил. И раздвоением личности не страдал, - усмехнулся он. Подул холодный ветер и он вздрогнул; я обнял его, пытаясь согреть. -Тогда бросай это. -Сейчас - запросто. Но завтра у меня может начаться ломка. И что ты на это скажешь? -Я не буду говорить. Я буду держать тебя в объятиях и шептать на ушко, как я тебя люблю. Рано или поздно это заменит твою зависимость на мою любовь. Он отстранился и внимательно посмотрел в мои глаза. -Почему ты уверен, что это сработает? -Получилось же у меня как-то расколоть тебя на две половины, - я пожал плечами. - Почему нельзя попробовать еще? Он улыбнулся и тут же потянулся к моим губам, игнорируя таксиста, который, увидев это, разразился лавиной радостных криков и еще яростнее защелкал камерой. Я не знаю французского, но мне показалось, что в его речи мелькнула фраза "то же мне друзья". Его губы от долгого пребывания на улице были немного холодными, но такой контраст с обжигающе-горячим дыханием заставлял меня хотеть быть еще ближе к нему, максимально близко, будто это и был тот самый способ, чтобы заставить его бросить Тау и напомнить о себе - о человеке, который безумно, невообразимо, до мурашек любит его в эту и все последующие тысячи миллионов минут. Прервал нас внезапный крик со стороны нашего новоявленного фотографа, который вдруг заорал по-английски, что нам нужно разбегаться. Мы с Томом одновременно оторвались друг от друга и повернулись; троих бегущих к нам жандармов хватило для того, чтобы это придало нам сил не вслушиваться в дальнейшие указания таксиста, а быстро соображать. Я спрыгнул с памятника на дно фонтана и, обняв Томми за талию, помог ему слезть. Перепрыгнув невысокий бортик фонтана, мы одновременно с таксистом, продолжавшим что-то нести по-французски и грозить жандармам кулаком, бросились к машине по пустой площади. Успокоились мы только в автомобиле. -Судя по всему, - тихо сказал я, когда мы отдышались и отсмеялись, и откинулся на спинку сидения, обнимая Тома за плечи. - Фраза "тревога, разбегаемся!" - единственная в лексиконе нашего водителя, которую он говорит без акцента. Том весело рассмеялся. -Можно подумать, тебе было невесело! -Невесело? Да я давно так не смеялся. И не бегал... А про себя добавил, что с Джеем и музыкантами вряд ли было бы так весело. Разве что, если бы Джея поймали... Том обнял меня и бросил на меня взгляд из-под полуопущенных ресниц. -Куда мы теперь? - спросил он. -Ты хочешь вернуться в отель? - спросил я, обнимая его. Телефон, у которого я выключил звук, не напоминал о себе даже вибрацией, но после моего вопроса стал оттягивать карман куртки, словно весил несколько тонн. У меня создалось впечатление, будто я - ребенок, который загулялся и думает о том, что ему нужно домой, к родителям... Том положил голову мне на плечо и закусил губу. Я знал, что мы думаем об одном и том же - что мы вернемся в отель, в более-менее упорядоченную жизнь, в которой есть музыканты, Джей, график, музыка... и мы - повисшие на волоске над бездной опасностей. И я знал, что он так же, как и я, хочет оттянуть момент возвращения, пока нам так хорошо и весело, пока мы ни о чем не думаем и пока таксист изящно материт по-французски "недотеп-полицейских" (это была единственная фраза в речи его ругательств, которую он говорил по-английски, заставляя нас с Томом переглядываться и усмехаться. Мой котенок даже предположил, что "сюда бы Джея, уж он-то научил бы выражениям...", после чего мы еще минут пятнадцать смеялись, представив себе это). -Я хочу еще покататься и пофотографироваться, - подтвердил Томми мои мысли, теснее прижимаясь ко мне и легонько целуя меня в шею. -Ладно, - кивнул я. - Тогда давай прервем праведный гнев нашего фотографа и спросим, куда мы еще можем поехать... не нарвавшись на жандармерию. А то столько бегать - ни одна диета не понадобится... -Ищи во всем позитив: будешь бегать - сможешь пить переслащенный кофе, - пожал плечами Том. И получил щелчком по носу.