Жить или умереть

Атмосфера на сцене накалена отчаянием. Возможно, я просто преувеличиваю или снова умножаю собственные чувства в тысячи раз. Я чувствую себя предателем, когда собираю с публики их положительные эмоции и трансформирую в эту черную бездну, которая захлестывает меня настолько, что на Underneath у меня едва не пропадает голос. Впервые за долгое время я чувствовал себя так, словно был готов дать волю слезам. Том понимал. Остальные или не замечали, или предпочитали делать вид, что не понимают, не чувствуют. Но я ощущал это понимание от него - и больше ничего мне не нужно было. Время от времени я замечал, как он прикладывает руку к своей шее, скрытой прилегающим воротником водолазки, но у меня не было возможности убедиться, что он не испытывает боли, а делает это машинально. Pop That Lock завершается аплодисментами; воспоминания о прошлых исполнениях этой песни захлестывают меня: в Монреале, в начале нашего с Томом знакомства, когда я едва не поцеловал его на сцене, и на втором концерте, когда слегка коснулся его спины рукой; в Оттаве, когда мы дразнили друг друга, и в Праге, когда Том поцеловал меня так страстно, что крики публики на несколько секунд оглушили, вспышки камер ослепили, а все мои тактильные рецепторы обострились, воспринимая тот незабываемый вкус, горящий на губах - его вкус. После Pop That Lock я возвращаю микрофон на стойку и сжимаю ее пальцами, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. Я знаю, какая песня должна быть следующей; знаю, что я сойду с ума; знаю, что мне не удержать эмоции под контролем, потому что музыканты, передохнув несколько минут, на счет "три" начинают играть. Я поднимаю глаза и смотрю перед собой; яркие софиты слепят глаза и я ничего не вижу. Ощущение такое, будто я смотрю на солнце, а когда пытаюсь отвернуться или опустить глаза - везде чувствую его обжигающее тепло. Я прикрываю глаза и подхожу к стойке вплотную; едва не касаясь губами микрофона, я аккуратно придвигаюсь к нему и молюсь, чтобы голос был на месте и не выдал меня. -Oh, nowhere left to go... Зал погружается в почти абсолютную тишину. Я слышу свой голос будто со стороны, пронизанный тоской и этой безнадежностью, которая окружает меня. Музыка плавно течет по залу, по сердцам, по лицам, завороженно смотрящим на меня - я чувствую тысячи взглядов на себе. -Are we getting closer, closer? Руки дрожат так, что мне приходится сильнее сжать стойку. Мне кажется, что сейчас я - оголенный провод и каждый, присутствующий в этом зале, видит меня насквозь; видит мою слабость; знает, что я медленно умираю здесь, будто никогда его не было в моей жизни и он никогда в нее не вернется. -No, all we know is no... Я по-прежнему не открываю глаза; воспоминания, связанные с этой песней, вытекают из фантазии и пропитывают кровь, добираясь до сердца и ускоряя его темп. Новый Орлеан, первая репетиция с Томом. Тонкие пальцы держат листок с нотами, подписанный моей рукой; темные глаза изучающе смотрят на ноты, будто он читает самую интересную в мире книгу... -Nights are getting colder, colder... "Вот эта очень красивая", - слышу я его голос в своей голове так отчетливо, будто он говорит мне это сейчас. Я смотрю в его глаза и не верю... -Hey, tears all fall the same... Монреаль, семь утра, репетиция. Мы сидим и смотрим друг на друга; он предложил ее, но я боюсь; боюсь, потому что человек, который сидит рядом, заставляет мое сердце биться быстрее и я не хочу объяснять себе причины этого. -We all feel the rain... "Давай, решайся", - подначивает он, сжимая гитару крепче и чуть наклоняясь ко мне. Я уже, милый Томми. Я уже решился. -We can't change... Катманду, на следующий день после того, как Том узнал о том, что я Альфа. Я помню это так отчетливо - когда признался ему, признался себе вслух, что не оставлю его в покое, что я буду пытаться и либо добьюсь его, либо проиграю. -Everywhere we go, we're looking for the sun... Резкий толчок в спину прерывает нестройный ряд моих фантазий, выбивает кислород из моих легких и не дает мне вдохнуть; я вспоминаю, что нахожусь на сцене, перед публикой, в окружении музыкантов, а не где-то там, где Том еще не мой любовник и даже не возлюбленный; где нас ничего не связывает, но что-то тянет друг к другу. Несколько десятков человек в зале громко и удивленно перешептываются. Тиски, сдавливающие мою грудную клетку и не дающие мне вдохнуть, оказываются тонкими руками, сцепившимися на моей груди и сжимающими меня в крепких объятиях. Чем я зацепил тебя сейчас, милый? Что не так в моем голосе, в этой песне, в нас самих? Том прижимается щекой к моей спине, как после первого нашего поцелуя; я по-прежнему не открываю глаза, продолжая петь, но чувствую, как он целует меня в спину, передвигаясь губами ближе к позвоночнику; я чувствую это даже через тонкую водолазку и пиджак. Сейчас вместо слов - действия и мы понимаем друг друга с полуслова. -Scars make us who we are... "Я никогда тебя не отпущу и никому тебя не отдам" - он крепче сжимает меня в объятиях, а его губы вдруг замирают и мне кажется, что даже не глядя на него, я вижу, как он закрывает глаза и выдыхает, будто это немое признание забрало у него все силы. Признание, которое я различил на подсознательном уровне; на уровне более высоком, чем телепатия. -Hearts and homes are broken, broken... "Ты - мой; мой на гораздо, гораздо больше, чем навсегда". Он не играет, но сейчас я чувствую себя таким... заполненным, целым, что это ощущение окрыляет меня, будто в эту минуту я могу петь вообще без музыки. -Far, we could go so far... "Я пойду за тобой так далеко, как ты захочешь. Я люблю тебя, но у меня нет сил бороться". Он опускает голову и прислоняется лбом к моей спине. Мы связаны этой алой нитью понимания, мы оба чувствуем эту песню и понимаем ее, мы оба отражаемся в ней и мы оба разбиты. Разбиты от постоянной борьбы. -With our minds wide open, open... "Ты никогда меня не оставишь. Будет наша история повторением истории Бонни и Клайда или отдельным романом - но ты никогда не уйдешь. И я не уйду. И если смерть запаздывает на званый ужин, мы встретим ее вместе". Тонкие руки разжимаются; его пальцы гладят меня по груди и кажется, будто мое как никогда чувствующее сердце реанимируют - разряд, разряд, разряд... Ему наплевать на зрителей, которые, затаив дыхание, смотрят на нас; завтрашние газеты мы выкинем в мусорное ведро, даже не глядя; я отключу телефон и не зайду в Твиттер. То, что происходит здесь и сейчас - сугубо наше личное дело, даже если оно происходит на глазах тысяч людей. Он не отпускает меня весь проигрыш; время от времени его пальцы чуть сильнее впиваются в мою грудь и я боюсь спросить себя, о чем он думает в этот момент, когда маленький жест-проверка вырывается из-под его контроля. На последней строчке Outlaws Of Love, он убирает руки, а я открываю глаза и оборачиваюсь, но он стремительно отворачивается, пряча от меня свое лицо, и возвращается к своей гитаре, наспех брошенной на небольшой подиум рядом с барабанами Криса. Музыканты смотрят на него; Крису и Монти лучше всего видно, что написано на лице Тома, потому что к ним он ближе, и когда они переводят взгляд на меня, я понимаю - ничего хорошего они не увидели. Одно из отражений тех эмоций, в которых мы с ним пребываем все последнее время. Том поднимает гитару и надевает ремешок через голову, по-прежнему не поворачиваясь. Он чуть сутулится и мне кажется, что тяжесть, одолевающая нас, почти физически ощутима и уже легла на самые хрупкие плечи; на плечи, которые я готов обнимать и целовать, но никак не видеть их безнадежно опущенными, будто конец уже признан. Не так, будто он смирился и ждет. Я хочу бороться за нас двоих, если только он будет рядом. Бороться... -Следующую песню вы все хорошо знаете, - выпалил я в микрофон, не отводя взгляд от Тома. - Песню о том, что ваше сердце и ваш разум всегда должны быть открыты для любви, для жизни. Зал зашумел; музыканты переглянулись. По графику следующей должна была быть Map, а я подвел их к тому, чтобы они начинали играть Never Close Our Eyes. Я заметил, что на первых аккордах песни Том чуть вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Медленно обернувшись, он встряхнул челкой и встретил мой взгляд. Не считая бледности, заметной даже через косметику, он снова выглядел непоколебимо спокойным, и мне, как в других подобных случаях, когда я чувствовал, как много внутри у него творится того, что он не показывает, захотелось обнять его, поцеловать в висок и сказать, что все будет хорошо. Если бы я мог ему обещать... Я улыбнулся ему так, будто у нас была общая тайна (по сути, так оно и было: если бы эти тайны можно было изобразить на наших с ним телах в виде точек, на нас бы живого места не было от их количества), и получил смущенную, но родную улыбку в ответ. И почувствовал себя так, будто еще одна ниточка крепко перевязала меня с ним.