Жить или умереть

Он так и не рассказал мне, что у него произошло. После концерта, на праздновании, я не мог спросить у него это при группе, а потом мне показалось, что он всеми силами пытается тянуть время и не оставаться со мной наедине: он куда-то убежал, сославшись на то, что Монти хотел срочно с ним поговорить, и вернулся только в час ночи, сразу скользнув под одеяло и обнимая меня, а уже через несколько минут тихо сопел, уткнувшись носиком в мою спину. Днем мы должны были вылететь в Копенгаген - последний пункт нашего тура. Вспоминая тур с самого начала, я разбил его на два периода: "до" прихода Тома в группу и "после", и подумал, что точно так же можно разбить мою жизнь - "до" него и "после". И я всегда буду благодарить судьбу за него, всегда буду вспоминать это время с радостью, что бы ни случилось. И немного поблекший в моих воспоминаниях день, когда я перешагнул порог тюремной камеры, еще не понимая, к чему это приведет, навсегда останется в моей памяти как поворотный, как стартовый рычаг опасного механизма, затащившего меня в пучину, в круговорот бешеной любви и головокружительной страсти. И это никогда не изменится, это никогда не угаснет. Но все плохое - как домино, и одно событие влечет за собой другое, третье, четвертое... по цепочке, одно за другим, они падают и задевают все новые испытания, которые с каждым разом все сложнее проходить. И то, о чем он не хотел мне рассказывать, то, что он пытался от меня скрыть тогда, на концерте, падая, задело предпоследнюю фигурку в этой цепочке. Фигурку, которая при падении могла коснуться гильотины, застывшей над нашими головами. -Добрый вечер, - улыбнулась нам девушка на ресепшене, когда мы с группой спустились в холл, готовые к предстоящему концерту. Джей расплылся в ответной улыбке, заставив меня отвернуться, чтобы удержаться от смеха. Мы были почти полностью готовы; лишь Том попросил подождать его внизу, сказав, что ему нужно еще минут пятнадцать, чтобы что-то закончить. Поудобнее устраиваясь в кресле, я открыл Твиттер, вполуха слушая разговоры музыкантов, которые обсуждали предстоящий концерт и бар, куда можно было отправиться праздновать. -Мы опоздаем такими темпами, - пробурчал Джей, посматривая на часы. - Где его носит? Вот что можно так долго делать? В другое время Джей бы молча ждал, но ему хотелось произвести на девушку за стойкой впечатление: мол, посмотрите на него, какой он важный, управляет звездами! -Успокойся, Джей, - лениво ответил я, не желая поддерживать его игру. - Он же сказал: пятнадцать минут. А еще даже пяти не прошло. -Он был готов, - не отставал Джей. - А потом вдруг ему снова понадобилось время! -Он не ты, Джей, и не может выйти к людям в чем попало. Конечно, - заподозрил я, - мне попадет от него, когда мы уйдем отсюда, потому что у него уже немного глаз дергается, а девушка переводит недоуменный взгляд с него на меня и обратно. -Мистер Ламберт, - тихо позвала меня девушка, прерывая мои мысли, а вместе с ними - и ворчание Джея. Она начала что-то искать в своих бумагах; у нее чуть дрожали руки. Люблю я такую реакцию от других людей! Вечно они боятся напрямую ко мне обращаться и начинают нервничать. Я подготовил самую дружелюбную улыбку, чтобы подбодрить ее; закончив поиски, девушка подняла на меня глаза. -Вам просили передать письмо... -Все письма через меня, - невозмутимо перебил Джей, протягивая к ней руку. Она озадаченно моргнула и нахмурилась, сжав конвертик в руках. -Через Вас? - повторила она и в ее голосе прозвучало недоумение. -Да, я их проверяю, - спокойно ответил Джей. Ничего удивительного - подумаешь, почту звезды читает! Девушка сглотнула и закусила губку. -Но я уже передала одно письмо... - пробормотала она. Я резко вскинул голову и посмотрел на нее; дружелюбная улыбка замерзла на моем деревянном лице, которому разом отказали все мышцы. Джей стал выглядеть так, словно на его глазах приземлилось НЛО; он открыл рот, но не издал ни звука. -Передали? - переспросил он, наконец справившись с голосом; от напряжения фраза прозвучала чуть звонче. - Кому? Я уже знал ответ раньше, чем она успела открыть рот. Я уже знал, кому и что за письмо; знал, как выглядит маленький, плотный конвертик без подписи; знал, почему мы сидим здесь и ждем, вместо того, чтобы ехать на концерт. Я уже знал. И знал, что ничего хорошего это не предвещает. -Мистеру Рэтлиффу... - тихо ответила девушка, смущенная его непонятной реакцией. Джей медленно повернулся и перехватил мой взгляд ровно на одну секунду. Он выглядел встревоженным и немного потерянным, словно в эту самую секунду обрушилось все, что составляло смысл его жизни. В секунду, которую мы бездумно смотрели друг на друга, ничего не говоря. Зная. Секунда, через которую я сорвался с кресла и бросился к лестнице. У меня в голове не было ни единой мысли; лишь повторялась фраза, сказанная чуть испуганно: "но я уже передала одно письмо...", и перемежалась с подсчетом этажей - второй, третий... На четвертом этаже я повернул в правую часть коридора и побежал по пушистому ковру, будто выстланному в самую сердцевину ада; бежал как Орфей за своей Эвридикой. Не сбавляя скорости, я схватился за ручку, распахнул дверь в номер и тут же встал как вкопанный на пороге, закашлявшись от дыма, ударившего в нос. Том стоял на коленях возле широкого комода, на котором в пепельнице, будто маленький факел, догорал листочек бумаги; он смотрел на него как зачарованный, не заметив даже моего появления. Не задумываясь, я схватил стоящую на тумбочке возле кровати вазу, вытащил из нее цветы - подарок поклонников, встречавших нас в аэропорту - и опрокинул на пепельницу, разливая воду на пол и ковер. Раздалось тихое шипение и я, не глядя бросив букет на кровать, двумя пальцами схватил уцелевший край записки и поднес к глазам. Кусочек надписи, напечатанный знакомым, наклонным шрифтом, неприятно царапнул глаза, но понять что-либо было невозможно, потому что уцелели только три буквы - окончание какого-то слова: "...лые". Я перевернул записку, но на обороте ничего не было; пустота в моей голове отчаянно мешала мне подобрать слово, у которого могло быть такое окончание и какой смысл оно могло нести, какая угроза в этот раз повисла над нами. Я поднял взгляд на Тома, продолжавшего смотреть на пепельницу так, словно письмо все еще горело в ней. Вода, вылитая мной из вазы, маленькими струйками потекла по комоду на ковер. -Что это было? - спросил я, задыхаясь после бега; голос едва меня слушался. Том несколько раз моргнул и сфокусировал взгляд на пепле, который остался от сгоревшего послания, словно только сейчас заметил, что оно пропало. Его губы чуть дрогнули, будто он хотел скривить их или поджать. -Ничего, - глухо ответил он, не глядя на меня. -Что это было, Том? Это от него, да? Что там было написано? Сорвавшись на крик, я словно разбил рамки, сдерживавшие меня, хранившие остаток спокойствия. Подхватив его за лацканы рубашки, я резко поднял его на ноги, не ощущая ничего, кроме безудержной злости, и притянул к себе вплотную. Его глаза широко распахнулись от удивления, что я могу позволять себе такое; он покачнулся, едва сохраняя равновесие. -Что они написали? Ответь мне! -Тебя не касается это! - крикнул он, пытаясь меня оттолкнуть; его голос чуть дрогнул. -Это касается нас обоих! Что было в этой записке?! -Не лезь в это! Раздался громкий писк откуда-то сверху и на нас полилась вода - запоздалая реакция пожарной сигнализации на дым. -Ты не можешь скрывать от меня это! В прошлый раз мы оба едва не погибли! -Я могу скрывать от тебя то, что касается непосредственно меня! Не лезь в это, Адам! Я был готов рычать от бессилия и гнева. -Что они написали? -Это не твое дело! Пожарная сигнализация продолжала громко пищать; промокла одежда и потекла косметика. Я стоял к нему вплотную, сжимая его рубашку так, что немели пальцы, и смотрел в родные, темные глаза, искаженные едва ли не ненавистью. Капли воды текли по его лицу; смешиваясь с тушью и подводкой, они образовывали пугающие своей отчаянной безысходностью темные подтеки под его глазами. Только сейчас я заметил, что он вцепился пальцами в мои руки, пытаясь оторвать их от своей рубашки. Я не ощущал ни боли, ни дискомфорта; меня будто перышко обволакивало. -Если это очередное приглашение на встречу, то не рассчитывай на нее пойти, - зарычал я. - Я никуда тебя не отпущу! -Ты правда считаешь, что я спрошу твоего разрешения? - с яростью бросил он. Я чуть не задохнулся. -Что они написали? Они угрожают? -Тебя не касается это, - сквозь сжатые зубы повторил он. Датчики пожарной сигнализации наконец умолкли, вода перестала литься. Наступившая тишина казалась неприятно ощутимой, словно ее можно было потрогать руками. Том не шелохнулся, продолжая с ненавистью смотреть на меня и не отпуская мои руки. -Меня касается все, что относится к тебе, - ответил я, с трудом понижая голос и едва контролируя свой гнев, отчетливо прозвучавший в наступившей тишине. - Если они написали это письмо тебе, то оно касается и меня, потому что ты - мой. -Не заставляй меня говорить то, о чем потом я буду жалеть, - ответил он. Его голос ни капли не изменился, но мне показалось, что фраза прозвучала чуть звонче; звонче - как пощечина, которую мне влепили со всей силы. Пощечина по самым больным точкам, по всему незащищенному и оголенному. Всему, что принадлежало ему. Я разжал пальцы и отпустил его; отвернувшись, я провел рукой по своему лицу, размазывая косметику и одновременно надеясь стереть с него всю ту боль, которая могла безвольно отразиться в мимике, когда я услышал то, что не рассчитывал услышать. Я секунду помедлил, прежде чем выйти из номера в коридор; тело напрочь отказывалось слушаться. Промокшая насквозь рубашка неприятно прилипала к телу, с волос капала вода, на ладонях остались темные следы от смытой туши. В этой удушающей тишине я сделал всего несколько шагов к лестнице, когда услышал голос, не пробудивший во мне ничего и ни на что не повлиявший. -Адам! - позвал меня Том. Я не отреагировал. Неприятное удивление оттого, что его голос никак не подействовал ни на меня, ни на мое оцепеневшее тело, быстро сменилось раздражением, а потом - безразличием. Я медленно спустился на несколько ступенек, но услышав, что Том захлопнул дверь в номер и бежит за мной по коридору, прибавил скорость и оставшиеся четыре этажа пробежал, перепрыгивая через ступеньку. -Можем ехать, - угрюмо бросил я, появляясь в холле. Музыканты затихли, оглядывая меня, и я примерно мог представить, как выгляжу со стороны: мокрые волосы и одежда, озлобленное выражение лица и следы косметики на нем и сжатых в кулаки руках. Не обращая внимания ни на их взгляды, ни на вопросительно поднятую бровь Джея, ни на бледную, напуганную девушку на ресепшене, я подошел к дверям и уже хотел выйти, когда увидел в отражении стекла Тома: он только что спустился в холл и замер возле лестницы, с трудом переводя дыхание. -Адам! - снова позвал он, игнорируя присутствующих. В отражении стеклянной двери я увидел его встревоженное лицо, промокший, жалкий вид и даже легкую дрожь в руках, которую он пытался скрыть, когда засунул руки в карманы. Он выглядел потерянным, потрепанным и взволнованным, но даже это ничего во мне не пробудило, и я перевел взгляд на свое отражение - я выглядел таким же промокшим и встревоженным, а к тому же еще и чувствовал себя преданным, потому что только что произошло что-то серьезное, а вместо того, чтобы бороться с трудностями спина к спине, мы ссоримся по непонятным причинам и расходимся по разным углам. Я смотрел на него и ждал, когда совесть - или что там у меня внутри, отвечающее за него, за мои к нему чувства, за все, что его касается, - очнется и укольнет меня; я прислушивался к своему телу, к своим ощущениям, к себе еще несколько долгих секунд, а получив в ответ тишину - молча толкнул дверь, выходя на улицу и не оборачиваясь.