Жить или умереть

На сцене жарко, но жар этот не чувственный и не сексуальный, потому что нет отдачи, которая подогревает мои эмоции, а любые зачатки проявления этого я блокирую, не давая им вырваться. Я не знаю, видит ли это публика, но я стараюсь выкладываться для них по полной и без этой обжигающей страсти: много улыбаюсь, жестикулирую и пританцовываю, замечая ответные улыбки. Это, вроде как, подбадривает и питает меня самого, но не дает мне той дикой, сумасшедшей помеси чувств, которую я испытывал на предыдущих концертах. Том почти не сводит с меня глаз всю первую половину концерта, но не подходит. Он знает, что сейчас я не приму его, а быть отвергнутым, когда все чувства оголены, будто провода, и находятся на обозрении тысяч людей, он не хочет и остается стоять на своем месте, хоть и продолжая играть, надо отдать ему должное, с невероятным мастерством. Pop That Lock отыграна и мы уходим со сцены. Я должен вернуться на нее чуть раньше других музыкантов, чтобы отвлечь публику разговорами, а сейчас у меня есть приблизительно триста шестьдесят секунд на то, чтобы выпить воды, поправить макияж, сменить костюм и зашить рваные дыры в эмоциональном настрое. Время пошло. В гримерке я почему-то оказываюсь один, но в мое ограниченное время никак не вместятся какие-либо мысли: сейчас мне нужно стать роботом и делать все автоматически, чтобы не отвлекаться и не причинять себе лишней боли. Я перешагиваю порог, подходя к зеркалу, и дрожащими руками стягиваю с себя шипованный браслет, когда дверь за моей спиной вдруг резко захлопывается. Я вскидываю голову и смотрю в зеркало; за дверью стоит Том и его рука с прекрасными, длинными пальцами лежит на полированной поверхности, будто надеясь удержать ее закрытой от вторжения других людей. Я оглядываю его; его черные джинсы с белыми полосами по швам, тонкую водолазку с длинными рукавами и незамысловатым рисунком в виде молний на груди и массивные кольца на тонких пальцах, среди которых обручальное кольцо выглядит хрупким и блеклым... Мое лицо ничего не выражает. Я стараюсь. -Адам... - тихо произносит Том, глядя на меня. Я встречаю его взгляд в отражении. Мои двести сорок секунд стремительно опустошают верхнюю половину воображаемых песочных часов. -Том, - говорю я, глядя в его глаза. Он сглатывает, будто это не я, а он так сухо ответил, и пытается смочить горло, словно это сделает слова мягче, нежнее, и сгладит их несуществующие, но острые углы. -Прости меня, - почти шепотом произносит он и закрывает глаза. -За что? За слова, о которых ты можешь пожалеть, или за то, что ты предаешь меня? Он чуть вздрагивает. -Прости меня, Адам. Просто прости... Я упираюсь руками в стол, продолжая сжимать браслет в кулаке, и опускаю голову. Из маленькой шкатулки внутри меня раздается не предвещающий ничего хорошего рокот. -Ох, Том... Он резко выдыхает и я вскидываю на него взгляд в зеркало. Он тут же сильно закусывает губу, но его выдох, граничащий с всхлипом, стоит у меня в ушах и эхом отзывается в моей пустой голове. -Я не могу сказать тебе, что было в той записке, - произносит он дрогнувшим голосом. -Хоть одну причину назови, почему ты не можешь, - устало прошу я. У меня уже нет сил слышать одну и ту же фразу в ответ. -Потому что она была адресована мне, - почти шепотом отвечает он. -И ты считаешь, что это позволяет тебе скрывать смысл письма от меня? Вряд ли там было запоздалое поздравление с Рождеством, чтобы об этом можно было не переживать. -Я не могу сказать, что там было, - повторяет он и чуть морщится, будто от резкой боли. -Они назначили место для новой встречи? - спрашиваю я, глядя на него в зеркало. - Собрали настоящий компромат? Снова угрожают? Что там было? Том открывает глаза и встречает мой взгляд с невероятной, невыразимой болью в их глубине, а затем, глядя на меня, медленно качает головой. И я не выдерживаю; и шкатулка внутри меня опасно трещит по тонким швам. -Черт, Том! Он выдыхает и бросается ко мне, неожиданно крепко обхватывая меня поперек груди. -Прости меня, Адам! Я не могу! - кричит он. Я пытаюсь вырваться; забытый и сжатый в руке браслет впивается шипами в ладонь; Том не отпускает меня и не отстраняется. Я отбрасываю украшение от себя, будто ядовитую змею, и разглядываю ладонь с ровной линией покрасневших точек там, где браслет впился в кожу особенно сильно и больно. -Я не могу сказать, но для меня правда нет никого дороже тебя, я клянусь! -Отпусти меня, - сквозь зубы говорю я, пытаясь вырваться. -Я люблю тебя, я очень сильно люблю тебя, прости меня, пожалуйста, прости, я... -Отпусти меня, Том, и отойди. -...не смогу без тебя, пожалуйста... Его руки лихорадочно блуждают по моей груди, ощупывая, гладя, лишая воли, напоминая. -...я люблю тебя безумно, Адам, прости меня... -Хватит! - резко обрываю я его. Слабые руки с легкостью разрывают клятвы и объятия; он отступает на шаг и вскидывает на меня свои восхитительные, темные глаза с дикой, неконтролируемой болью в его взгляде. -Если ты любишь, - говорю я, не в силах остановить себя от причинения ему еще большей боли, - то не будешь скрывать то, что угрожает нам. Я делаю паузу, стараясь не обращать внимания на то, как побелели его губы под тонким слоем бледного блеска. Одна из титановых цепей предательски разрывается, рассыпая звенья по моей растоптанной воле. -А я больше чем уверен, что там угроза. Снова. Он смотрит на меня, а потом вдруг подходит вплотную и целует меня в губы. Он весь дрожит и то, как он обнимает меня, кажется мне слишком слабым, но он чересчур сильно и настойчиво раскрывает мои губы и не поддаться этому я не могу - даже если мой разум все еще хранит обиду, мое тело уже давно простило и тянется к нему. Песок моих воображаемых часов уже пересыпается за размытый край. С легкой опаской я осторожно иду ему навстречу и чуть раскрываю губы, позволяя ему брать на себя главенствующую роль; мои руки, запястья которых он держит, безуспешно пытаются расслабиться. Он с жаром выдыхает, чувствуя перемену в моем поведении, и уверенно обвивает мою шею рукой, притягивая к себе и параллельно приподнимая мою футболку, ощупывая мое тело, царапая мою кожу. Но что-то все равно не так. Что-то, что пищит во мне, как пожарная сигнализация, и в ожидании воды, будто гнева от сил свыше, я зажмуриваюсь и отстраняю его от себя. В его глазах - непонимание. -Я не могу, - выдыхаю я. - Я хочу знать, почему ты так яро отказываешь мне в пересказе записки, если там ничего серьезного. Ты обманываешь меня? Его глаза вдруг становятся такими жалостливыми, когда он медленно качает головой. -Нет, - тихо говорит он. - Там нет ничего опасного. -Тогда почему ты умалчиваешь, если нам ничто не угрожает? -Потому что я знаю, кто это делает, - отвечает он. Шкатулка взрывается; ее осколки разлетаются, попадая в мои органы. Сбивается рваное сердце, пробитые легкие больше не могут обеспечить мой организм кислородом и родное, любимое лицо расплывается, утекая во мрак: в глазах стремительно темнеет и мне приходится ухватиться за стол, чтобы не упасть. Вопрос звучит тихо, но твердо; будто я - человек, который узнал, что он обречен, и уже принял это, но хочет знать точно. -Кто? Томми открывает рот, но не издает ни звука. Я фокусирую на нем взгляд и вижу, что он смотрит на меня с той невыразимой болью в глубине, будто идущей из самого сердца, из кровоточащих, незаживающих ран. Будто осколки моей шкатулки задели его и он умирает. Мы оба умираем от этой боли. -Мы пропали... - произносит он одними губами. -Томми? - зову я и делаю шаг к нему. Он смотрит на меня и не видит; его взгляд обращен куда-то, чего я не могу увидеть. Он снова открывает рот и вдруг, к моему ужасу, начинает медленно оседать на пол. Я резко бросаюсь к нему и подхватываю до того, как он упадет. -Мы пропали... - продолжает бормотать он. - Я пропал... -О чем ты говоришь? Томми! -Все кончено, - выдыхает он и всхлипывает. - Все кончено, Адам... Я крепко прижимаю его к себе и он утыкается лицом в мою грудь. Мои руки так дрожат, что я не могу понять - моя это дрожь или его; кому из нас сейчас хуже; кого из нас трясет так, что кажется, будто больше никогда не будет тепло?.. -Почему кончено? Томми! Кто отправляет эти письма? Он не отвечает. Хрупкое тело содрогается в моих руках и он начинает плакать. Я могу ощущать - и физически, и морально, и на всех известных уровнях, вплоть до флюидов, как он пытается побороть эту слабость и у него не выходит... -Томми... Он чуть приподнимается и обнимает меня за шею. Я закрываю глаза, чтобы не видеть темные следы у него под глазами, напоминающие мне о том, что произошло в номере. Оба эпизода - и тогда, и сейчас, - удивительно легко и ровно накладываются друг на друга, отличаясь лишь эмоциями. Я теряюсь в этом. -Прости меня, прости, - бормочет мой котенок. - Я безумно люблю тебя, Адам... Нас прерывает сдержанный стук в дверь. Не дожидаясь ответа, дверь открывается и заглядывает Арчи. -Перерыв закончен, - говорит он. - Музыканты уже вернулись на сцену. Профессионализм на таком уровне, что он даже не удивляется тому, какую картину видит. -Я же должен был идти первым на сцену, - тихо напоминаю я, не выпуская Тома из объятий. -Джей решил, что тебе нужно время, чтобы побыть одному, - взгляд Арчи метнулся к Тому, - и он задержал перерыв для всех. Сейчас все на сцене, не хватает только вас. -Нам нужно несколько минут. Он качает головой. -Когда Джей посылал меня за вами, к нему уже подходили организаторы и просили без задержек. Он делает паузу и добавляет с некоторой долей сожаления в голосе. -Нужно идти. Я чертыхаюсь, и мой котенок, словно очнувшись, высвобождается из моих объятий. Я бы мог задать ему вопрос и при Арчи, но за спиной телохранителя вдруг появляется девушка - одна из организаторов - и невозмутимо смотрит на нас, а спрашивать при ней я не решаюсь. Том поворачивается к зеркалу и стирает черные подтеки, а потом слегка подкрашивается. Я не знаю, чем занять себя, и надеваю поверх майки пиджак, чтобы хоть как-то обновить концертный костюм, раз уж я его не сменил. -Пойдем? - бормочет котенок, поправив макияж. Я киваю ему и беру бутылку с водой, чтобы убрать неприятную сухость в горле хотя бы для пения. Мы выходим из гримерки; Арчи и девушка идут за нами. Не обращая на них внимания, Томми прижимается ко мне и я обнимаю его за плечи. -Скажешь мне после концерта, - говорю я как можно беззаботнее, чтобы ничего нельзя было заподозрить. Он кивает и слегка улыбается, но даже в этой улыбке я вижу его измученность и усталость. Мы выходим на сцену; он идет к своей гитаре, а я к микрофону. Едва сняв его со стойки и не дожидаясь даже начала песни, я поворачиваюсь и иду к Тому; он удивленно вскидывает голову при моем приближении, и я, обняв его за талию, притягиваю к себе и целую. В абсолютной тишине, которая в следующую секунду разрывается от криков публики, я целую эти мягкие, нежные губы, потому что вопрос, даже оставаясь неотвеченным, терзает меня и разбивает на части мои песочные часы, словно начавшие считать время до моей смерти. Вкус этих губ напоминает мне, что я все еще жив, все еще дышу и все еще могу прикасаться к моему напуганному котенку, который так прижимается ко мне, будто мы одни и нет людей вокруг. Но мы и в самом деле одни. Одни в бездне. Одни считаем время. Кто?