Одна сотая доля секунды

Кровь Джослин Фрей отмывалась на удивление легко. Алеку понадобилось всего три минуты, чтобы включить воду, смыть её с руки — бледно-розовая вода исчезла в стоке, не успел он досчитать и до десяти — а затем тщательно очистить ногти, вытереть руки полотенцем и швырнуть его в угол ванной. Всё было… терпимо. Вид Джослин с раскуроченной грудной клеткой встал перед глазами. Он мотнул головой, прогоняя его. Не сейчас. Он знал, что Клэри стоит в коридоре у противоположной стены и ждёт, пока он закончит. Им нужно посмотреть записи с камер и понять… словно это не было очевидным… но лишь для того, чтобы знать точно… как он это сделал. И был ли это именно Алек — собственная глухая — робкая — надежда. Алеку было тошно думать о таком, но… пусть в коридоре лежит ещё один охотник с вырванным из груди сердцем. Дьявол, нет. Даже не думай. Они включают крайний экран, чтобы, на всякий случай, не слишком много людей наблюдали за ними. Словно это как-то поможет. Я ничего не помню, — сказал он. Я ничего не помню, — соврал он. Одержимость никогда не была точной наукой, не было единой формулы, и невозможно было предсказать, что будет с одержимым после изгнания демона. Алек одновременно и желал и отчаянно боялся воспоминаний. Джослин на экране казалась хрупкой и маленькой, заслонённая его спиной, пригвождённая к стене и едва ли сопротивляющаяся.

 Алек, послушай меня, на самом деле ты не хочешь…  Заткнись. Именно этого я хочу и я это д-е-л-а-ю.

Он смотрит на экран, где Фрей, неловко раскинув слабые руки, падает. Перед глазами стоят её глаза, тёмно-зелёные, со зрачком широким настолько, что цвет едва различим. — Клэри, — произносит он, не уверенный в том, что хочет сказать дальше, но голос в его голове вдруг заглушает.

И твоя дочь станет следующей, обещаю. Слышишь меня, Джослин? Ты слышишь?!

Изабель мягко ведёт рукой по его щеке, но дикий оскал и чёрные глаза заставляют его, опытного воина и охотника, почти задыхаться от ужаса. Не от демона, нет. От того, что это его младшая сестра. Чёрт побери, ему нужно сопротивляться, нужно скинуть её с себя, пригвоздить к полу, заломить руки… Джослин было так же страшно? Клэри вонзает кинжал в спину Иззи, и на мгновение Алек смотрит на неё, думая, не месть ли это, сокрытая под видом помощи? Нет, конечно, нет. Это же Клэр, девчонка, которая кажется слишком невинной для чего-то подобного. Демон погибает, рассыпаясь угольными искрами, но ни у кого нет сил и желания порадоваться этому. Подобные победы всегда горчат. Алек закрывает глаза, и тут же, словно только и ждало, перед взором предстаёт видение того, как он проникает внутрь грудной клетки Джослин, как пальцы медленно и с наслаждением погружаются всё глубже, жгут и распарывают плоть, как добираются до трепещущего сердца и сжимают — давят и отпускают, снова и снова, глотая чужой ужас из глаз и частых вдохов — и, наконец, тянут на себя. Вспышка. Те же рыжие волосы, те же зелёные глаза — чёртовы ведьмы, не иначе — но лицо моложе лет на двадцать, и взгляд куда чище, как у тех, кто не убивал ни разу по-настоящему — и это уже Клэри.

Она будет следующей, следующей, слышишь? Приду к ней ночью, пока будет спать. Слышишь, Джослин, ты слышишь меня?!

Он распахивает глаза, чувствуя, как Джейс притягивает его голову к своему плечу на мгновение и отпускает. Лёгок спуск в ад, — говорили они всегда. Только теперь Алек понимает истинное значение этих слов. В свой ад он провалился в считанные секунды. Картинки всё чётче, голоса всё отчётливее. Он помнит, чёрт, помнит все до единой секунды. Смотрит запись заново, ещё раз, и ещё. Прижать к стене, дёрнуть руку на себя, пришпилить, ударяя и ломая запястье, пальцы — глубже, сжать сильнее, отпустить — и снова сжать — следующая, слышишь меня?! — и дёрнуть на себя. Снова. По кругу. Рука ноет, костяшки ломит, кожа горит ссадинами, но внутри всё равно плещется горечь пополам с виной. Ещё раз, посмотри, Лайтвуд, посмотри, что ты сделал. Он смотрит на дверь комнаты Клэри, слышит её с Саймоном голос, поднимает руку, чтобы постучать…

Прижать к стене, вонзиться пальцами, сломать тонкие кости…

Рука сжимается в кулак, порезы ошпаривает новой волной боли, и ноги сами шагают назад. Ещё, и ещё, дальше, прочь отсюда, как можно дальше, немедленно. — Алек, — окликает его кто-то и пытается ухватить за руку, но он быстрее. Бежать, бежать, дальше, из Института, куда-нибудь, хоть куда-то, где тихо, где нет людей, где… Магнус. Пожалуйста, будь дома.

Ты слышишь меня Джослин? Твоя дочь будет следующей.

Магнус-Магнус-Магнус.

Это не ты. Закрой рот. Алек. Заткнись. И слушай меня внимательно, Джослин.

***

Разговор с Магнусом помогает сбить градус ненависти и боли, и его касания — мягкие, осторожные, словно не Алек несколько часов назад выдрал сердце из чужой груди — помогают ему держаться. — Ты не виноват, — говорит он. — Ты бы никогда не причинил никому боли подобным образом. Алек трёт костяшки, сжимает пальцы с такой силой, что ещё немного — и сломает. Тёплое влажное ощущение бьющегося сердца пульсирует в ладони, призрачные сколы костей рёбер сжимают словно тиски, и кровь… везде, всюду, горячая, густая, красная, аппетитная, ангельская и такая знакомая. Хруст тканей, чавкающий звук выдираемого органа, стон и скулёж женщины под его руками, сбитое дыхание на шее, безумный пульс и глаза — шальные, дикие, тёмные, молящие.

Только не её, что угодно, только не мою девочку. Алек, если ты слышишь меня, пожалуйста. Алек, Алек, Алек.

— Алек! — Магнус до синяка стискивает его предплечье и смотрит прямо в глаза, снизу вверх, с настороженным беспокойством и вопросом в глазах. — Ты слышишь меня?

Ты слышишь меня, Джослин? Ты слышишь?! Конечно, слышишь, и тебе так страшно.

— Всё в порядке, Александр, тебя никто не винит. Единственный убийца — демон, и Клэри, хоть и чувствует боль потери, тоже понимает это. Тебе нужно с ней поговорить.

Сжать тонкую шею, пригвоздить к кровати, проникнуть пальцами между рёбрами и сдавить…

— Я не могу… не могу смотреть ей в глаза. Магнус подходит ближе на шаг. Его грудь тяжело вздымается, делая вдох. Округлая мягкая грудь сменяется на широкую мужскую, на которой висит как минимум шесть цепочек, которая столь тверда под его рукой, но всё равно хрупко и ломко поддаётся его пальцам. Глаза вовсе не зелёные, они то карие, то мерцают так, что сложно разглядеть их цвет. И пряди волос не рыжие, а чёрные, и почему-то со светлыми кончиками, падают на лицо, их приходится убрать, чтобы не мешали. Рука, зажатая в его хватке и притиснутая к стене, дрожит от боли, но синие искры жалят его ладонь, и… Почему он не защищается? — Магнус, — произносит он, не уверенный, что не перебил мага в этот момент, но не имея сил ждать даже мгновение. — Если подобное повторится, обещай, что остановишь меня. — Тот смотрит с пониманием, уголки губ смягчаются в полуулыбке. — Любой ценой. — Кивок застывает на середине. Магнус прищуривает глаза, словно пытаясь понять, верно ли он услышал, и Алек прикладывает усилие, чтобы вытолкнуть последние слова. — Даже если нужно будет убить меня. Понимание сменяется замешательством, затем — болью и гневом. Магнус опускает голову ниже, смотрит так, словно Алек предал его. Как в минуту, когда сообщил о своём браке. Когда вновь и вновь говорил ему «нет».

Твоя дочь будет следующей. А затем я убью каждого, каждого, каждого, кто попадётся мне на глаза. Ты слышишь меня?

— Ты не можешь просить меня о таком, Алек. Остановить — да, обещаю. Но всё остальное — нет. Ты не можешь обращаться со мной подобным образом. Здесь мне нечего делать. Я не сделаю этого. Я ухожу. Нет. — Хорошо, — Алек закрывает глаза, моля о тьме вместо вида мёртвой Джослин Фрей. Напрасно. — Тогда пообещай, что не будешь пытаться защитить меня… — Алек, нет. — Магнус, пожалуйста, только сейчас. Мне нужно пережить хотя бы эту ночь. Тишина между ними тяжёлая, тягучая, тёмная и смолянисто-липкая. Он слышит вдох. И выдох.

Джослин загнанно дышит ему в шею, пока её ещё живое сердце испуганной птицей бьётся в его ладони.

И снова вдох. — Если тебе это так нужно, — шепчет маг едва слышно, прикасаясь к его руке — той самой, горящей от боли и ощущения чужой плоти вокруг — и гладит кончиком пальца костяшки. — Обещаю, что остановлю тебя любой ценой. Джослин под его веками стирается. Исчезает запах её духов и крови, трепет хрупкого тела и вздохи. Его больше не мучает всепрощение в зелёных глазах. Голос в его голове стихает. Магнус лёгким касанием ведёт по руке, и ссадины медленно затягиваются. Протесты умирают ещё на вдохе. Алеку трудно признаться в этом даже самому себе, но подобный жест, означающий прощение, был ему нужен. Магнус чертовски не объективен сейчас, но… хоть чьё-то прощение. Она ведь — чёрт побери — и мать Джейса тоже. Хрупкая, дрожащая, слабая, беззащитная, настрадавшаяся, измученная, чужая. Не заслужившая. — Эй, посмотри на меня. Всё в порядке. Ты имеешь полное право чувствовать всё это, но я не хочу, чтобы ты топил себя в чувстве вины. Александр, — зовёт он мягко. — Просто успокойся. Всё снова… терпимо. Его отпускает, дышать становится чуточку легче. — Останься на эту ночь здесь. Думаю, так будет лучше.

***

Алек просыпается от собственного крика.

***

Он боится — себя, своих мыслей, воспоминаний, ощущений, того, что мог бы сделать. Того, что сделал. Боится тьмы, которая застилает глаза, заставляет совершать подобное, держит в своих оковах. Тьма, кажется, притаилась прямо за спиной, выжидает своего часа, чтобы забрать его себе снова. Но Магнус, вздохнув, робко улыбается ему. Тьма отступает.