Take my soul

      Джейкоб, действительно, случился и случился неожиданно. А, благодаря Эмме, влетевшей в комнату Гейл а-ля ураган "Катрина", с радостными криками: "Твоё наказание отменяется!", случился ещё и вовремя. Гейл была готова ухватиться за любую возможность наконец выбраться на волю, а не сидеть в затхлой комнатенке, что просто не могла не согласиться. Тем более, такой повод, как встреча потомка Эйба, вдруг ни с того ни с сего решившего заявиться на их остров, сыграл свою роль. Эйба Гейл помнила и помнила хорошо. А как иначе - после разлада с Енохом, он и Эмма были единственными, кто поддержал её, подставил дружеское плечо. К тому же, Эйб, как и Гейл, недолюбливал Еноха с первой их встречи и, часто, в только начинающих разгораться спорах между ней и марионеточником, Эйб вставал на сторону Гейл, тогда как остальные дети чаще всего были на стороне Еноха. Гейл очень не хватало старого друга. Но часто, слыша всхлипы Эммы за стеной, девушка с силой сжимала кулаки и клялась при встрече хорошенько начистить морду Эйбу. За то, что посмел их бросить, за то, что посмел разбить сердце Эмме, пускай и ненароком, пускай и не от злобы. Но сейчас, смотря, как подруга отводит глаза в сторону, а иногда и просто застывает, тупо уставившись в пол, теребя от волнения подол своего платья, как мисс Перегрин грустно смотрит в окно, стараясь не встречаться со своими воспитанниками взглядом, Гейл понимает, что ей уже не удасться ни подраться с ним, пускай даже и в шутку, но как в старые добрые времена, ни даже просто с ним поговорить. Понимает, что будет скучать по их шуточным дракам, по их совсем детским проказам, за которым им обоим влетало, влетало уже по-взрослому. Эйб ушел. Абрахам ушел и забрал с собой их сердца... И девушка мягко сжимает плечо Эммы, когда та садится на её кровать и принимается комкать простынь, пока Гейл одевается. Смотрит на неё, когда Эмма, опустив глаза, закусывает губу и глотает слёзы. А потом сжимает девушку в объятьях и гладит по спине и волосам, когда та резко утыкается ей в грудь, и молчит. Она понимает, что Эмме сейчас не нужны слова, не нужна та обычная вежливая чепуха, которую говорят люди на похоронах или поминках, вроде "соболезную" или "мне очень жаль". Гейл чувствует, как её рубашка, в том месте, где спрятала своё лицо Эмма, стала мокрой и, совсем как-то отвлечено понимает, что её придётся сменить. "Нам пора" - произнесла Гейл, буквально отрывая Эмму от себя. "Ты права" - отозвалась та, поправляя свои светлые волосы и утирая последние слёзы. Гейл поняла - она будет скучать по нему. И это совершенно не похоже на ту тоску, которую будут испытывать они все. У Эммы были свои причины. - Так значит, это правда? - стоило девушкам выйти из комнаты, как к ним тут же присоединился Енох, со своей типичной миной в стиле я-ненавижу-всех-и-все-живое. Гейл посмотрела на Эмму, блондинка отвернулась, чтобы парень не видел её красного лица и заплаканных глаз, хотя Енох все равно знал обо всем, что творилось в комнате Гейл несколько минут назад. Шумоизоляция в доме была ни к черту. - Посмотрите, кто вылез из своей норы, - прищурив глаза, протянула Гейл. - Норы - это по вашей части, Грин, - холодно отозвался Енох. Впрочем, как всегда, - а мне интересно - правда ли отпрыск Эйба объявился на Кэрнхолме? - Много будешь знать, Енох, скоро состаришься, - не осталась в долгу Грин, тут получив ощутимый толчок в бок от Эммы и взгляд, говорящий: "не время для пререканий, нам пора", который Гейл с успехом проигнорировала. - Ох, Грин, - наигранно слащаво улыбнулся Енох, делая в воздухе неопределённый жест рукой, словно подбирая нужное слово, - в нашей ситуации это не актуально. А, впрочем, мне стало уже не интересно. Наверняка, он окажется таким же раздолбаем, каким был Эйб, и сбежит отсюда в ближайшие... Договорить Еноху не дали. Эмма, словно вихрь, подскочила к парню и, с пылающим от гнева лицом, остановилась совсем близко, сжимая кулаки в бессильной ярости. - Ты не можешь так говорить о нем, - зло прошептала она, но этот шепот в резко наступившей звенящей тишине, звучал громче раскатов грома, - он был частью этого дома. Он был частью нашей семьи. Твоей семьи, Енох. Ты. Не. Можешь. Так. Говорить, - выдыхая сквозь зубы каждое слово, Эмма все приближалась к опевшему Еноху, который явно не ожидал такого напора со стороны девушки и жался к стене. - Пойдём, Гейл, - Эмма резко обернулась и, поймав теперь-ты-понимаешь-почему-я-его-ненавижу взгляд Гейл, начала спускаться по лестнице на первый этаж. Прежде чем последовать за ней, Гейл посмотрела на Еноха, продолжавшего так же стоять у стены. От бывшего напускного веселья не осталось и следа. Теперь Енох был мрачнее тучи, а в карих глазах плескалась злость и негодование, смешанное с непониманием. Кажется, парень не взлюбил внука Эйба даже не успев его увидеть. Усмехнувшись Еноху на прощанье, Гейл спустилась вниз, где её беспокойно ждала Эмма.

***

      Выходы за пределы петли были редкими - дети чаще посещали старый город - и лишь по личным просьбам директрисы. В числе таких было, например, купить батареек к новомодному, (хотя, "новомодный" было слишком сильно сказано, таким он был только для них, детей из сороковых годов двадцатого века) музыкальному проигрывателю, который однажды откуда-то стащил Миллард. Никто не знал, как и откуда, но мальчишка принес его в Дом, решив сделать своеобразный подарок директрисе. Невидимке тогда сильно досталось от мисс Сапсан, но приёмник было решено оставить. Доставался он из чулана редко, только по праздникам, и вызывал у детей такую радость, словно был не машинкой, издающей музыку, а мешком сладостей, но все равно требовал энергии. Иногда, выходы из петли случались не запланировано, и, конечно, в обход строгого правила директрисы не покидать петлю без необходимости. Как обычно, в любом правиле есть исключение. И имен у этого исключения было два - Гейл и Эйб. Подростки часто выходили во "внешний мир", как по отдельности, но чаще - вместе, без ведома мисс Перегрин, и, также часто, попадались. Что, собственно, не особо останавливало обоих. Цели у этих вылазок были разнообразные - всё-таки любопытство брало своё, детям хотелось посмотреть на тот мир, что лежит вне их привычной "среды обитания", увидеть своими глазами, как время идёт вперёд. Иногда Эйб и Гейл приносили что-то с собой из того мира, какие-то маленькие вещи, вроде, игрушек для младших или комиксов для Оливии. Однажды Эйб принёс Эмме серебряную заколку. Гейл знала, подруга до сих пор её хранит. У них с Абрахамом было много обходных путей и тайных ходов, но после его ухода Гейл ими не пользовалась - прогулки во "внешний мир" больше не выглядели такими привлекательными и не были похожи на приключения - так что девушка не знала, что осталось от их лазеек. Это больше не их приключения. В вылазках, законных и разрешенных директрисой, у каждого из детей была своя роль, каждый из них брал на себя определённые обязанности. На Гейл и Эйбе, когда тот был ещё подростком и жил с ними, а не воевал где-то в глуши, лежало наблюдение и защита от Пустот. Эйб видел чудовищ, а Гейл их слышала и осязала, благодаря природе своего дара. Конечно, в основном приходилось полагаться на нюх - твари, если хотели, могли быть весьма тихими, несмотря на огромный рост и привычку сметать все, что попадается под руку, точнее лапу, га пути к утолению своего голода. В конце концов они были тварями, охотниками, за многие годы голода их инстинкты обострились. Но крепкий трупный запах, запах гнили и разложения было ничем не перебить. Он так сильно бил в нос, стоило Пустоте только появиться в зоне видимости, что Гейл порой удивлялась - как никто из детей его не ощущает. Так могла пахнуть сама смерть. Теперь же, когда Эйба не стало, единственным, кто мог учуять, заметить, предупредить появление твари стала Грин. На неё ложилась вся ответственность, защита тех, кто выходит из петли. И это нисколько её не радовало. Девушка мало чего боялась в своей жизни. Сказать по правде, чувство страха у неё почти атрофировалось, и теперь у Гейл было всего два состояния, переходящие из крайности в крайность. Либо дикий ужас, до дрожи в коленях, либо полное равнодушие к происходящему. И если второе ещё как-то объяснялось - смелостью, глупостью, показушностью, да как угодно - то первое явно было нарушением психики, вызванным тяжёлым прошлым и постоянными кошмарами. Оговорка по Фрейду. Чертова психология. Так вот, именно ужас испытывала Гейл, каждый раз выходя из пещеры "в современность". Она знала точно, чем это было вызвано, но почему страх настигал ее именно здесь и именно в этот момент, она сказать не могла. Как и не могла избавиться от липкой паники, что грызла её изнутри и, казалось, была бесконечна. Её дыхание участилось, сердце гулко и глухо начало отбивать набат в её груди, а дышать с каждым разом становилось труднее, словно вместо горла у неё была наждачная бумага. Паническая атака, сказал бы Фрейд. Пошёл к чёрту, ответила бы Гейл... - Эй, ты в порядке? - на плечо мягко легла чья-та рука, вот только оглянувшись, Гейл не увидела ничего, кроме костюма и фетровой кепки. - Все в порядке, Миллард, - тихо отозвалась Гейл. Иногда Наллингс умел быть удивительно чутким, казалось, что природа "отобрав" у него лицо, взамен отдала ему тонкую душу, - все правда в порядке. Кивнув остальным, Гейл вышла наружу. Тусклое солнце, затянутое свинцовыми тучами, неприятно резануло по глазам, и Гейл посильнее запахнула куртку от налетевшего внезапно ветра. Девушка сразу же начала принюхиваться, чуть подняв голову и направив нос по ветру, словно охотничья собака. Но не было ни намека на гниль или падаль. Воздух пах лишь утренним морозом и солёным морским воздухом...

***

- Во что превратился наш дом, - сокрушенно выдохнула Оливия, идущая позади. - Точнее, во что он мог превратиться, - поправил её Миллард. Казалось, Гейл даже слышала смешок, - ты видишь его уже не первый раз, но все равно удивляешься. Гейл не особо обращала внимание на разговоры других детей, хотя иногда, с толчка Эммы, всё-таки вставляла пару слов. Всех угнетали тишина и мокрый туман, стоящий над болотом, поэтому они пытались отвлечься от мрачных мыслей разговорами. Грин же было несколько не до этого - девушка была сосредоточена, порой даже слишком, что не замечала под своими ногами одну-другую кочку. Её спина была напряжена и чуть сгорблена, руки согнуты в локтях и прижаты к телу. На ум снова пришло сравнение с охотничьей собакой, гончей, чью породу так любила Гейл. Трансформация, несмотря на все годы сосуществования с монстром в одном теле, занимала время, и Грин не собиралась терять ни секунды. Пустоты бывают очень быстрыми. - Пожалуй, - произнесла Гейл, когда вся их компания дошла до руин их некогда бывшего пристанища. Девушка подняла голову, смотря на покосившийся шпиль и обвалившуюся крышу, и продолжила, - пожалуй, я останусь здесь. Кто-то ведь должен стоять на стрёме. И если парень всё-таки захочет сбежать..., - Грин осеклась, поймав на себе недовольный взгляд Эммы. Конечно, мальчишка не сбежит. А иначе, он не был бы потомком Эйба. - Уверена, что не хочешь войти? - обеспокоенность спросила Эмма, чуть наклонив голову. Блондинка делала так всегда, когда чуяла ложь и притворство. Но Гейл не собиралась сдавать позиций. - Не сегодня, - ответила она. "И никогда либо вообще" - добавило подсознание. Поверила ли Эмма ей или нет, или, может, каким-то чудом услышала её мысли, Гейл было все равно. Она не зайдет туда. Даже если от этого будет зависеть её жизнь.

***

      Гейл, прислонившись к старой и обветшалой стене дома, которую покрывали многочисленные трещины, словно исчерченное морщинами лицо векового старика, совершенно не боясь запачкать сухой известкой куртку, достала из кармана измятую пачку сигарет. Гейл курила, да, но курила редко, чем и гордилась. Раз в месяц, не больше, и то лишь тогда, когда, дрожа от напряжения и ночных кошмаров, руки сами тянулись к измятой пачке. Она понимала, что это отвратительно, знала все эти слова и правила, про лошадь и одну сигарету. Видела осуждение в глазах Эммы, когда подносила эту самую сигарету тонкими пальцами к таким же тонким губам и, делая первый вдох, совершенно игнорируя недовольный взгляд подруги, выдыхала в воздух сизый дым, наблюдая за тем, как он, медленно и плавно, растворяется на фоне тёмного неба. О её вредной привычке знало лишь несколько человек - Эмма и Эйб, от которых она ничего не скрывала, Бронвин, однажды поймавшая её за курением. И Енох. Она ведь курила ещё до того, как попала в Дом. Ещё живя не на Кэрнхолме. Парень, стоило ей только достать сигарету, всегда начинал морщить идеальный нос, так, что на переносице образовывались забавные морщинки, и кривить пухлые губы, совершенно не похожие на губы Гейл. Но это было давно. Когда он мог подходить к ней ближе, чем на десять метров. Десять метров. Бездна между ними. Гейл подняла голову к небу, чиркая спичкой. Их осталось мало, кажется, снова придётся "одолжить" у мисс Перегрин. Она наблюдала за плавным бегом стального цвета облаков, делая первый вдох, чувствуя, как никотиновой наркотик, клубясь и растворяясь, заполняет лёгкие. Как едкий дым освобождает голову от мыслей, что, словно тяжелые и свинцовые тучи Кэрнхолмского пейзажа, висели непонятыми и нежеланными. Вот только её тучи были чёрными, как глухая ночь. Через пару мгновений Гейл выдохнула оставшийся в горле дым, отмечая, что он смотрится гармонично на фоне утреннего тумана. Словно от этого тумана отделилось небольшое облако и, поднявшись над землёй, растворилось в воздухе. Гейл покачала головой, её белоснежные волосы, завивающиеся на концах в небольшие кудри, качнулись в такт её движению. Глупые мысли. Словно ей не шестнадцать, а пять лет. Грин, бросив почти целую сигарету на землю, (она никогда не докуривала, хоть это и было пустой тратой здоровья и денег), и раздавив её ногой, снова подняла голову к небу, ища хоть бледный намёк на солнце. Гейл уже не помнила осень, как и этот туман. Странные дети, мисс Перегрин, даже люди, жившие и уже прожившие этот день, все они навсегда застряли в летнем дне. Ведь третье сентября 1943 года было по сути все ещё летом, тогда не было даже намека на осенние холода. Девушка поглубже запахнула куртку, удивляясь, как Эмме было не холодно в таком лёгком платье. Здесь, в Кэрнхолме, в современном Кэрнхолме, только-только вступил в свои права ноябрь, но уже чувствовалось дыхание зимы. Когда это все успело стать другим, незнакомым, когда погода, отличная от той, что постоянно держалась в петле, стала нечто странным и из ряда вон выходящим? На ум, так некстати, пришло сравнение с поездом. Бесконечный, словно змея сожравшая свой хвост, он двигался по кругу, а они, странные дети были его случайными и, пожалуй, вечными пассажирами. За окнами сменялись пейзажи, лета, столетия, жизни, а все, что им оставалось - это наблюдать за этим непрерывным потоком из окон и изредка махать случайным провожающим, которые непонятно чего ждут на перроне. Гейл усмехнулась своим мыслям. Что-то определённо творилось с её головой и никакой тест Роршаха тут уже не поможет. От размышлений о психологических терминах её отвлёк тихий вскрик и глухой удар. Стрелой метнувшись к источнику звука, девушка обнаружила парня, лежавшего вниз лицом на камнях - обломках того, что осталось от северной стены Дома. Похоже, он споткнулся об корень, камень или что-нибудь ещё и приземлился прямо лбом об землю. Везунчик. К тому времени, как Гейл, присев, постаралась нащупать у несчастного пульс, и убедилась, что с ним все будет в порядке, из дома вышли остальные дети. Эмма выглядела слегка виноватой. Гейл усмехнулась. Понятно теперь, почему мальчишка рванул изо всех сил. Эмма умеет встречать гостей. - А знаете, я ожидала чего-то подобного от внука Эйба, - отозвалась Гейл, уже почти смеясь. Мальчишка точно впишется в их компанию...

***

      - Его зовут Джейкоб, - говорит Эмма, пока они идут к петле. Парень, который на самом деле звался Джейкобом, спокойно, словно мешок, висел теперь на плечах Бронвин, иногда его тело подпрыгивало, когда девочка делала слишком резкие движения, - мисс Перегрин так сказала. И ещё просила передать, что шутка была глупой, - добавляет блондинка. Джейкоб и правда был похож на Эйба, не удивительно, что Эмма их перепутала. Точнее сказать, приняла за Эйба. Она ведь не видела друга слишком долго... Гейл не сразу отозвалась на слова Эммы и, произнесла спустя несколько мгновений, не отрывая взгляд от бесчувственного тела, которое, словно изломанная кукла, тряслось в крепкой хватке маленькой силачки. - Так, про какую шутку говорила мисс Перегрин?