Гамбит короля

      В замке несмотря на позднее уже время царила суматоха. И, хотя дорогим гостям слуги пытались обеспечить безопасный и хоть немного торжественный проход по коридорам, всё равно приходилось пробираться сквозь ужасную толчею. Ну, оно и понятно, после такой бури, после всех беспорядков в городе, да в преддверии грядущей битвы… От празднования Марг и женщины отказались, тем более, что Аргина сказалась больной (ещё бы не больной! Хорошо, что вообще на ногах хоть как-то держалась, уж Марг точно знал, что ведьма она слабенькая, да и молодая совсем, а молния на площади получилась знатная и, главное, своевременная), а княгиня Эхинга и еë дочь Игреана — уставшими… Да, всё правильно, и Марг просто отдал соответствующие распоряжения насчёт ночлега и комнат для искелок и их стражи, а сам поспешил к брату. Правда, в сопровождении какого-то стражника. Граф Арраур настоял.       Обилие стражи в Королевском коридоре с одной стороны вызывало удовлетворение, но с другой настораживало и раздражало. Что и говорить, отвык он за эти месяцы от такого скопления людей. Даже во дворце, точнее, в искельской крепости, стражи и слуг было раз в двадцать меньше!       Марг, конечно, понимал, что брату пришлось не сладко, да и Арраур уже успел сказать про сегодняшнее покушение, скорее всего, далеко не первое за эту зиму и весну, пока принц отсутствовал (интересно, о скольких покушениях умолчал?). И всë-таки хотелось видеть и знакомые лица в охране. Неожиданно он осознал, что просто соскучился по дворцу… У самой двери королевских, бывших отцовских, покоев огромный громила с топором себе под стать. Вроде смутно знаком, но не узнать, не вспомнить. Полгода скитаний, событий, встреч, знаете ли… Разных… Да стражник какой-то странный. Без доспеха, в непонятной бесформенной тëмной хламиде не первой свежести. Фигура внушает всевозможные опасения, да и весьма напоминает Фарена. Такого не то что ночью, а и белым днëм лучше бы не встречать… Принц чуть поëжился. Кто твой страж, брат? Из каких подземелий, из какой преисподней? В полумраке коридора лица не разглядеть, но его угрюмое, мрачное выражение видно, кажется, даже за лигу. Страж учтиво кланяется, пропуская принца, но преграждает путь сопровождающему, и Марг небрежно кивает, хотя внутри что-то сжимается, то ли от предчувствий, то ли от жутковатого вида нового королевского хранителя… И в комнате брата отчего-то темно и тихо.

***

      Ночь, полная событий, бурь и беспокойства, закончилась, уступив место не менее богатому на события, бури и беспокойства новому дню. Кому повезло поспать хотя бы пару-тройку часов, кому не повезло, но к рассвету тем не менее все были на ногах. Усталые и измотанные, даже большинство женщин и детей прониклись этой усталостью и обречëнностью, потому что сегодня, в лучшем случае к следующей ночи, кочевники точно дойдут до города, и… А дальше, похоже, и Великие Боги не ведают, что случится. Ни тебе вещих снов, ни хотя бы одного случившегося гадания… Даже магия молча ждёт, куда качнутся весы сегодняшнего бытия. Только северный ветер, свеж и резок, треплет флаги на башнях замка и платки, повязанные во славу облачных племянниц на крышах, что повыше.       Да и у скванхов, будь они четырежды неладны, тоже тихо. Точнее, уже тихо. Только вот светает, и с первыми лучами по выжженной ночью земле вместо солнечного света на город ползëт тëмная лавина. Молча ползëт, страшно, не торопясь, но от этого не менее неотвратимо.       Хотя нет, показалось, не молча. Стонет лавина тысячами человеческих голосов, щëлкает кнутами по людским плечам и спинам, вскрикивает, оступается, вспенивается на кочках-пригорках и снова катится, булькает, стонет и хрипит. Только передние ряды сменяются следующими, идущими по телам тех, кто не выдержал этого рассветного марша, оступился, упал, заполнил собой рвы, рытвины и овраги, накрыл колья и шипы, превращая поле, изрытое ямами и ловушками в ровное, покрытое человеческими телами, по которым, может, не так удобно идти коням и воинам, но зато безопасно… Не зря весь остаток этой кроваво-огненной ночи скванхи сгоняли рабов со всего лагеря, чтобы пустить их впереди своей армии. И что с того, что их столько полегло, а ещё сколько поляжет? Рабов можно новых завоевать, кто же их считает, тысяча там, пять или двадцать пять? Зато к ночи можно будет дойти до этого треклятого города! И вот тогда…

***

      Барон Вирраер буквально ворвался в королевский покой, чуть не снеся стоявшего на страже палача, и застыл на пороге, думая, что у него двоится в глазах. Хотя нет. Не двоится. Король спал в своей кровати. Бледный, измученный, слабый после вчерашнего ранения отравленным кинжалом. Нет, он однозначно не боец сегодня. И не полководец. Будет большой удачей, если он вообще сможет выйти к народу и сказать хоть какую-то речь. Но в кресле, пододвинутом к королевскому ложу, спит принц. Бастард. Впрочем, согласно одному из принятых новых законов, теперь считающийся официально королевским сыном и даже, возможно, ближайшим наследником. Выросший и возмужавший за прошедшие почти полгода. Тоже, кстати, бледный и измотанный, но, что сейчас главное, — здоровый. И доспех наденет, и на стены выйдет. И разница в четыре года уже почти незаметна, особенно издали…       Барон весь вчерашний день, вечер и пол ночи провëл на стенах города и не знал о возвращении Марга, которое оказалось очень даже кстати. О подробностях и результатах путешествий его высочества можно будет узнать и позже, если получится, а сейчас, извините, не до того, величество с высочеством пора будить, время нынче дороже золота, интересов и политесов, да и вообще много чего дороже. Ещё пара-тройка часов — и толпы рабов скванхов будут уже под стенами, а следом подтянется и конница. И сейчас надо сначала положить эти тысячи обезумевших рабов, которых скванхи гонят перед собой, не подпустить их к стенам, измотать своих людей, потерять стрелы и камни для катапульт, и только потом, скорее всего уже к ночи, или, если повезëт, к рассвету, встретиться лицом к лицу непосредственно с врагом. Что ж…

***

      Да, а бастард-то хорош. Без дураков хорош. И говорить умеет. И думать… Хорошо сказал, воодушевляюще. Правильно сказал, аж глаза простолюдинов зажглись яростью и надеждой.       Против рабов и их погонщиков он сразу выставил горожан вперемешку с солдатами. Основные части регулярной армии будут гораздо нужнее позже, в настоящем бою, но горожане без моральной и боевой поддержки даже против рабов не выйдут. Да и, если честно, не бойцы они, не бойцы, несмотря на всю подготовку, королевские указы и командорские проверки. Это вам не ножиком в бок исподтишка в толпе на рыночной площади сунуть…       А остановить рабов надо. И подальше от стен. Потому что там, где сшибутся войска Кмерльского королевства и многотысячная толпа рабов, гонимая кочевниками, неминуемо вырастет гора трупов, которая будет расти и расти, пока не кончатся люди, силы и терпение осаждающих. И чем дальше от стен и чем выше эта гора вырастет, тем больше времени потом потребуется скванхам чтобы добраться до города, потому что кмерльцы не станут разбирать это многотысячное месиво из мëртвых и полумëртвых тел, пусть этим занимаются кочевники. А у осаждëнных зато будет время ещё приготовить ловушки, не те, конечно, что были установлены и использованы накануне, на которые потребовались месяцы земляных работ и долгой кропотливой волшбы, но хоть что-то… Ну, и у воинов останется немного времени отдохнуть перед последним решающим сражением. Прав бастард, вот не ожидал, что окажется так силëн в воинской стратегии, может и до следующего рассвета время протянем. На помощь с Севера, похоже, рассчитывать не приходится, но Кмерль варварам обойдётся очень дорого. Может даже, фатально дорого…

***

      Хагир задумчиво вертел в руках большой свёрток. Всё, что вскоре останется от Итиэль. И от него, впрочем,тоже. Даже оберег, который он носил последние двадцать лет, потерялся во время стычки во дворце, когда молодого короля ранили. И этот свёрток, который он хранил почти полгода, тоже должно отдать. Знать бы, кому. Надо, пожалуй, сделать это сегодня-завтра. Пока скванхи не вошли в город. Потому что Хагир был уверен: и он, и Итиэль погибнут в этой войне, так и не узнав, чем же она закончится, веря лишь в то, что они сделали всё, чтобы осталась хотя бы надежда. И не осталось воспоминаний...       — Вспоминайте! — прошелестел голос старой Итиэль.       — Что — вспоминать? — не понял сразу Хагир.       — Всё вспоминайте. Кого знали, что забыли, о чём мечтали, что хотели забыть или помнить вечно… Сейчас всё ценно. Чем больше вспомните, тем крепче будет пряжа…       Ночь полнолуния, пришедшегося на зимнее солнцестояние, обещала быть долгой. Каковой, впрочем, и должна быть. Чтобы воспоминаний, желаний и надежд хватило на весь ворох пуха, который собралась прясть Итиэль. — Почему?       На так и невысказанный вопрос Хагира тихим шёпотом ответила Ятта, молоденькая ведьмочка, служившая здесь же, в этом доме, где они и собрались, одном из лучших домов квартала увеселений. А как же ему лучшим-то не быть, если во главе стоит старейшая ведьма клана Оранжевых, по слухам связанная прямым родством с самими облачными племянницами… Ну, да речь сейчас не о вышних покровительницах женщин лёгкого поведения. А о том, что каждая пушинка-шерстинка, что будет вплетена в сегодняшнюю пряжу, это чья-то мысль, воспоминание, жизнь, судьба или надежда, и чем их будет больше, тем крепче и длиннее сплетётся нить, тем ценнее будет ткань из неё, тем… Кто знает, кто и когда наденет нижнюю рубаху из этой ткани, для чего этот он или она будут рождены, но полнолунная ночь зимнего солнцеворота не просто священна, она ещё и волшебна, и то, что во время неё будет сотворено, сможет изменить ход событий. Никто не знает как. Никто не знает когда. Никто не ведает ради чего… Хотя нет. Ради жизни… Это единственное, на что приходится рассчитывать. И шерсть лучших коз из окрестностей Октина, состриженная в полдень летнего солнцеворота, и люди, что пришли сюда по просьбе хозяйки Дома, и время этого в высшей мере необычного собрания — всё было ради чего-то такого, казалось бы эфемерного и ненадёжного, но чрезвычайно важного…       Хагир не знал, о чём думает и кого вспоминает сидящая рядом молоденькая ведьма, может, перебирает в памяти клиентов, не задумывался, какие воспоминания проходят перед взором весьма древней и явно склочной старухи, которую принесли сюда прямо в кресле, а уж о чём сейчас переживает молодой рыцарь из свиты кардинала Фарена, беспринципного и жестокого охотника на ведьм…       Свет пламени немногих свечей дрожал в такт пению Итиэль, выхватывал из тьмы лица и снова погружал их во тьму. Хагир, уже много-много лет как королевский палач, вспоминал всех, кого отправил на костёр, виселицу или ещё куда… Мало ли способов лишения жизни в этом мире? Ведьм жгли, предателей вешали, шпионов топили в бочках, уважаемым врагам рубли головы… Каждая жизнь могла быть долгой или короткой, но те, что доводилось обрывать ему, всегда были яркими. И не счесть их, молодых, старых, зрелых… Хотя, нет, старых, лет за сорок, было мало. Он про себя усмехнулся. Им с Итиэль нынче почти пятьдесят. Она была единственной ведьмой, которую он отпустил. Спрятал в своём доме, пользуясь неприкосновенностью жилища палача, выходил, вылечил, вывел в безопасное место, нашёл подходящее тело, которое смог выдать за её, чтобы сжечь как ведьму… Им тогда было уже двадцать пять. И Итиэль, несмотря на пытки рыцарей Ордена Древа, была несказанно хороша…       Свечи догорели, но силуэты пришедших на таинство стали чуть виднее: в маленькое оконце пробивался рассвет. Работа была закончена. Уставшая Итиэль поблагодарила собравшихся и потребовала клятв молчания. Что ж, ещё одной страшной тайной больше. Хагиру погоды не сделает. Ведьмам — тем более. Вот молодому рыцарю договориться с совестью, возможно, будет довольно сложно, но это не его, Хагира, забота…       — Хагир! — он уходил последним, обернулся с порога. — У меня к тебе ещё одна просьба. Возьми пряжу, сохрани её до времени. Отдашь потом кому следует. У меня, скорее всего, не будет такой возможности.       — А кому — следует? И когда?       — Не знаю. — Итиэль с сомнением показала головой. — Только чувствую, что ты не ошибёшься с этим подарком…

***

Не вычтено, не взято, не дано Не каждому. Вертись, веретено! — Да будет пряжа вычурной и тонкой, И длинной — нить. Дорогу и беду — Кого отправлю или отведу… Плетя Судьбу от старца до ребëнка. Так вейся, нить! В холсты иль кружева, Как реки намывают острова, Но размывают стены и утëсы. Крутись-вертись в руке, веретено, Не вычтено, но взято и дано, И каждому отмерено без спроса! Взбивайся, пряжа! Мягче будь, чем пух, И впитывай сказания старух, Сны молодых и чаянья бывалых… Теплеет печь, темнеет за окном И всё, что скрыто вслух веретеном, — То чайками уносится на скалы, И вычтется-помножится потом, Переплетëтся, свяжется узлом Фаты иль погребальных полотенец, Запутанным орнаментом в ковре, Чудовищем, таящимся в норе… Ведь ждут Судьбу и старец, и младенец…* *Книга заклинаний