Clamor

***

      Диппер отломил десертной ложкой небольшой кусок тирамису, аккуратно поднёс ко рту, снял губами, мысленно отдавая должное насыщенному вкусу, и вернул ложку на тарелку, потянувшись другой рукой к кофейной чашке. Желание напиться медленно уходило, отодвигаемое всё дальше и дальше мягким вкусом сливочного сыра, печенья, какао и кофе. Учитывая, что это был своеобразный завтрак – в три-то пополудни, – вкусовой коктейль обретал особую яркость.       Билл сидел напротив и смотрел. Молча.       И Диппер был ему невообразимо благодарен за это. Пускаться в объяснения и рассказы Пайнс был не в состоянии до тех пор, пока его мозг не получит мало-мальской дозы углеводов, и журналист подметил это сразу, как только увидел выражение лица Диппера.       «Понял. Пойдём в кафе», — сказал он и чуть ли не под руку повёл Пайнса к ближайшему заведению.       Какое конкретно было выражение на его лице, Диппер думать не хотел. Как и не хотел думать о сказанном аббатом, о бумагах с фотографиями в своей сумке, об ответственности, которая давила хуже колоратки. А особенно о собственной беспомощности.       Этот кусок тирамису показался не таким вкусным, как предыдущий. Пайнс слегка нахмурился и снова вернул десертную ложку к оставшейся трети пирожного, взявшись за кофейную чашку.       И всё же, Билл, получается, ждал его после утренней лекции у входа в Собор?       Диппер поднял глаза на журналиста и напрягся, встретив внимательный, кажущийся немигающим взгляд. Его можно было бы назвать пронизывающим, если бы не тёплое, еле заметное свечение янтарно-карих глаз, делающее выражение лица Билла мягким, даже приятным, каким-то… надёжным. Пайнс удивился тому, как быстро в его голове получила одобрение идея рассказать светловолосому всё, вплоть до событий детства, но весомая часть его рациональности, почему-то говорившая голосом дяди Стэна, отмела её как неоднозначно-опасную, и Диппер был вынужден согласиться: откровенность откровенностью, но журналист ему ничего не обещал.       По сути, условие их общения заключается в ответах Пайнса, которые помогут Биллу с его журналистским расследованием, не больше, но феномен личности светловолосого сподвигал на открытость, побуждал – в случае с Диппером – желать рассказать больше и не бояться быть осмеянным или непонятым. А ещё где-то внутри тёплым комком грела мысль, что он, Диппер, может помочь хорошему человеку в его важном деле, и потому он, необщительный и нервный зануда, может быть этому человеку важен.       — Вижу, ты начал оживать, Сосенка, — со смешком произнёс Билл, прищурившись. — Я не буду спрашивать, кто тебя так, хотя оч-чень хочется.       Жующий в этот момент последний кусок пирожного Диппер хлопнул глазами и только чудом не подавился, поспешно потянувшись к кофе и отпив глоток. Профессия журналиста и такт, насколько знал Пайнс, практически несовместимы, и проницательность Билла приятно удивила. Тёплый комок внутри шевельнулся.       — Расскажи-ка лучше, что там вчера такое было интересное на вечерней лекции, — продолжал Билл, помешивая чайной ложкой свой давно остывший двойной эспрессо. — Признаюсь, я предполагал, что добрую половину курса по какой-то причине задержали, пока ты в гордом одиночестве не вывалился в полуобморочном состоянии.       И снова этот внимательный взгляд из-под светлой чёлки, как будто Билл мог, но в виду проявления дружеской тактичности не собирался получать интересующую его информацию никаким иным методом, кроме как по желанию самого Пайнса.       Диппер несколько секунд смотрел на Билла, а затем, почему-то смутившись, перевёл внимание на свой капучино, тоже остывший, к слову.       — Аббат Стэнфорд продемонстрировал архивные видеозаписи некоторых обрядов, — тихо начал Диппер, обхватив чашку обеими руками и продолжая изучать кофейный цвет её содержимого, — объяснял важные моменты, указывал, где участвующим в обряде священникам требовалось применить молитвы к другим святым, а где они всё сделали правильно. На видеозаписи с Аннелиз Мишель треть зрителей покинула аудиторию. — Диппер хмыкнул. — То ли испугались, то ли не выдержали вида крови, а сегодня на лекции присутствовало человек шесть.       — А ты, Сосенка? — Билл немного подался вперёд, склонив голову к плечу. — Ты не испугался вида крови?       Внезапно позади Диппера раздался хлопок, вскрик и звон стекла, сидевшие недалеко посетительницы кафе взвизгнули, а Пайнс даже не успел повернуться на звук, пойманный врасплох сверкнувшими глазами и на миг взметнувшимися, но тут же опавшими крыльями носа Билла. Буквально на секунду – Диппер мог поклясться – светловолосый был в ярости. Но сейчас он обеспокоенно всматривался куда-то Пайнсу за спину и шарил в карманах висящего на спинке стула пиджака, видимо, в поисках мобильника.       Сглотнув, Диппер обернулся.       На деревянном полу, буквально в четырёх шагах от Пайнса, баюкая окровавленную руку, сидела официантка. Лежащий рядом с ней поднос и россыпь сверкающих в солнечном свете осколков стекла вокруг не объясняли ничего, кроме факта появления такого количества крови на руках официантки. Диппера снесло со стула в мгновение ока.       — Бутылку воды и чистую тряпку, быстро! — крикнул он подбежавшей девушке в тёмно-зелёном переднике.       — Non capisco, padre, — пролепетала она, заламывая руки, — mi scusi, padre!       Пайнс присел рядом со скулящей от боли официанткой и едва не чертыхнулся – кровь лила толчками, стекло задело артерию. Силясь вспомнить, как по-итальянски будет «чистая тряпка», Диппер физически чувствовал, как текут драгоценные секунды, слышал, как размеренно стекает кровь красноречивым «кап» на пол, видел, как и так бледная официантка бледнеет ещё больше. Чувство беспомощности, собственной бесполезности вводило в отчаяние такой степени, что Пайнс нашёл единственное светлое пятно среди адреналинового марева, и одними губами прошептал:       — Помоги, Билл.       Резко бросающий фразы в телефон журналист оказался рядом мгновенно.       — Что?       — Тряпку, воду, жгут, — быстро проговорил Диппер, отчётливо различая лишь янтарно-карие глаза, внимательно, но спокойно смотрящие с высоты немалого роста Билла.       Светловолосый тут же обратился к уже рыдающей девушке в тёмно-зелёном переднике, быстро ей что-то говоря, а Пайнс, тем временем, не обращая внимания на осколки, опустил колени на пол и почти навис над бледной официанткой:       — Дайте руку, — попросил он, ловя глазами её плывущий взгляд. — Всё будет хорошо, дайте руку.       Лужа крови быстро увеличивалась, и официантка, помедлив, отпустила прижатую к груди конечность на волю собравшего последние силы в кулак Диппера.       Рана на предплечье была глубокой, кровь выталкивалась оттуда порциями в такт ритму сердца, и Пайнс, понимая, что кровопотеря уже подходит к критической, с силой сжал плечо девушки, особое давление производя на внутреннюю, мягкую и тёплую, её часть. Второй рукой он согнул локоть официантки, придерживая, и взмолился, чтобы девушка в тёмно-зелёном переднике принесла жгут как можно быстрее. По внутренним часам Диппера у пострадавшей есть ещё минут пятнадцать, не больше.       — Скорая едет, — ровно сообщил появившийся рядом Билл, присаживаясь на корточки и осматривая ситуацию, — милая леди сейчас принесёт жгут, воду и чистые полотенца.       — Времени мало, — прошептал Диппер, холодея от того, как быстро кожа под его пальцами начала терять тепло.       Внезапно его руку, сжимавшую плечо официантки вместо жгута, накрыла тяжёлая, почти обжигающая, ладонь.       — Давай я, — мягко прозвучало над ухом Пайнса, — полчаса назад ты напоминал живой труп.       Диппер медленно отцепил руку, давая ладони Билла без пауз занять её место, и не мог произнести и слова. Буквы отказывались соединяться, в ушах неприятно стучало, а пустая голова на повторе выдавала лишь одну мысль: так вот, что значит иметь возможность на кого-то положиться. Новое, ни на что не похожее ощущение.       Прибежала лепечущая что-то на итальянском девушка в тёмно-зелёном переднике, и Диппер, всё также стоя на коленях, протянул руку, указывая на резиновый шнурок. Стоит отдать итальянке должное, она без промедления вручила ему жгут, при этом не уронив стопку тонких полотенец и бутылку с водой.       Диппер посмотрел на Билла, тот кивнул и приготовился быстро убирать стискивающую плечо официантки ладонь. Накинув жгут поверх руки журналиста, Диппер заранее продел его концы, формируя узел, выдохнул и сообщил:       — Давай.       Затянув жгут покрепче, Диппер, не глядя, протянул руку ко всё ещё стоящей рядом девушке в тёмно-зелёном переднике, прошелестев сухими губами:       — Acqua.       Оказавшаяся в руке бутылка тотчас была открыта и поднесена ко рту официантки.       — Пейте, — попросил Диппер, умоляюще сведя брови, — немного, пару глотков. Пожалуйста.       Было видно, что девушка плохо понимает, о чём её просят, потому она автоматически сделала несколько неуверенных глотков.       — Отлично, — почти про себя проговорил Пайнс, всем телом ощущая, что Билл всё ещё рядом, и готов помочь по первому намёку на просьбу. — Теперь нужно обмотать рану…       Кровь заметно поубавила свой напор, неторопливо стекая по согнутой в локте руке. Обтирать рану мокрым полотенцем не имело смысла, потому Диппер, отставив бутылку с водой, снова протянул руку к девушке в тёмно-зелёном переднике, и она сразу положила в ладонь два тонких, хрустящих чистотой, полотенца. Пайнс, не глядя, передал одно Биллу, второе же свернул по ширине и аккуратно наложил поверх раны, чувствуя, как ткань начинает впитывать сворачивающуюся кровь, цепляясь за кожу. Как только он обвязал предплечье официантки полотенцем и собрался наложить поверх второе, послышался вой сирен.       — Я встречу, — коротко сказал Билл, и, поднявшись, отдал полотенце повернувшему голову Дипперу. — Дорога каждая секунда.       Пайнс кивнул. Помощь прибыла. Он успел.       Успел.

***

      Они шли медленно, почти плечом к плечу из-за узких тротуаров улиц. Билл шагал размеренно, держа руки в карманах пиджака и периодически косясь на Диппера; Пайнс же плёлся, иногда шаркая ногами, и ненамеренно игнорировал недовольно ворчащих прохожих, пытающихся боком обогнать не спеша идущих молодых людей.       Шум проезжающих рядом машин казался далёким, приглушённым, но голос Билла слышался чётко, как будто они снова сидели в каком-то кафе и вели спокойную беседу:       — Так зачем тебе в Ватиканскую библиотеку, напомни?       Облизнув вновь пересохшие губы, Диппер вздохнул. Грубо говоря, он поставил журналиста перед фактом, что неотложные дела вынуждают посетить библиотеку, но при этом ничего не говорил о причинах.       — Сначала мне нужно переодеться, — рассеянно ответил он, глянув на окровавленную манжету.       Билл хмыкнул:       — Идти по центру города в крови не совсем хорошая идея, Сосенка.       — Оплачивать услуги таксиста за пятиминутную поездку тоже, — устало парировал Пайнс. На деле он был отчасти согласен с журналистом: внимательный прохожий, заметив пятна крови на тёмной одежде Диппера, мог бы подумать что-нибудь не то, но Пайнс был прекрасно знаком с психологией толпы и не сомневался, что вероятность подобного события стремится к нулю. На случай, если он ошибается, есть Билл, и это отчётливо грело где-то внутри.       — Занимательно, — протянул журналист, смотря вперёд. — Получается, ты живёшь примерно в пятнадцати минутах пешим ходом от Собора, но всё равно умудряешься опаздывать на каждую утреннюю лекцию.       Диппер пожал плечами:       — Приноровился, не просыпаясь, отключать будильник.       Светловолосый рассмеялся, откинув голову и искря янтарно-карими глазами, и Пайнс снова чуть не споткнулся, засмотревшись.       Гнетущее напряжение, причиной которому являлись как произошедшие события, так и предстоящие, неторопливо отступало, понемногу вызволяя слабый свет намёка на надежду, что у Диппера всё-таки может что-то получиться. Ярко запомнившаяся картина еле заметной, но благодарной, улыбки погружаемой в машину скорой помощи официантки даже сейчас преисполняла Пайнса хрупким чувством собственной пригодности: он всё-таки сумел помочь, сделать что-то полезное, практически спасти жизнь. А рядом идущий человек одним присутствием доказывал, что иногда – совсем редко, – можно позволить себе не нести груз ответственности в одиночку. Диппер постарался запомнить эти тёплые ощущения так чётко, насколько мог, поскольку знал, как быстро он может свалиться в бездну самоуничижения без единого шанса оттуда выбраться.       — Нам сюда, — поманил всё ещё улыбающегося журналиста за собой Пайнс, сворачивая в арку подворотни.                     Двор-колодец величественного старого здания был мил Дипперу не только потому, что время в нём будто застыло, лишь слегка покрыв трещинами плотную шершавую облицовку песчано-охристых стен, но и какой-то уютной неброской компактностью: чего стоила ведущая сразу к парадному входу второго этажа лестница, заботливо уставленная цветочными горшками всех мастей. И кошки, много разных по цвету и размеру кошек, что шныряли между покосившимися ящиками неясного содержания, сидели на ржавом остове древнего велосипеда без шин, игрались на обогреваемом солнечными лучами куске избитой брусчатки прямо возле парадного входа на первый этаж.       Аккуратно обойдя не обративших на него внимания, возящихся в солнечном круге котят, Диппер поспешил зайти в подъезд, вспомнив, что времени-то у него на неторопливые расхаживания нет, а вот дел, которые нужно осуществить, как раз-таки предостаточно.       — Атмосферно, — подметил следующий за ним Билл, кивнув на удобно устроившуюся на сидении старого велосипеда белую с подпалинами кошку. — Их тут кормят?       — Конечно, — ответил уже зашедший в парадную Пайнс, отчего его голос слабым эхом разнёсся по вестибюлю, на первый взгляд поражающему высотой потолков. — Они ручные практически. И наглые. — Билл хмыкнул. — Не забудь закрыть дверь, кошкам нельзя внутрь.       — Не буду даже спрашивать почему, — посмеялся журналист и плотно закрыл за собой тяжёлую, испещрённую сетью тонких трещин дверь.