Clamor

***

      — Обувь не снимай, — рассеянно сообщил Диппер, стаскивая сумку с плеча, — сменной у меня нет, а на уборку времени не найти. Кухня сразу налево, там можешь помыть руки, если нужно. Я сейчас.       Билл кивнул и повесил на крючок пиджак, всматриваясь вглубь коридора прихожей, в конце которого на контрасте с полумраком неосвещённого помещения выделялась светлая щель приоткрытой двери, куда направился стискивающий в руках сумку Пайнс.       Зайдя в свою спальню, Диппер, положив пресловутую сумку на стул возле небольшого стола, тяжело опустился на незаправленную кровать. Вдохнул, выдохнул, с усилием потёр лоб и, кривя губы, повернул голову к небольшому распятию на соседней с кроватью стене.       Дядя Стэн действительно потратил много времени, разъясняя внучатому племяннику тонкости проведения обрядов изгнания как демонов, так и духов, сухо и подробно описывая внешние признаки того или иного демонического намерения. Пайнс хорошо помнил почти все из них, и это могло бы помочь в предстоящем сеансе, если бы не одно но: обряд он провести не сможет. Как сказал аббат Стэнфорд, задача Диппера – сдержать демона, но как это сделать с наименьшим вредом для одержимого, он не знал. В надежде найти ответ на этот вопрос, Пайнс и собирался посетить Ватиканскую библиотеку, но сейчас эта идея не казалась хорошей: в поисках нужной информации он может потратить гораздо больше времени, чем у него есть. Следовательно, нужно поднапрячься сейчас и попытаться найти нужные книги в давно запертом кабинете дяди Стэна. Рассматривая отречённо-печальное лицо распятого Сына Божьего, залитого солнечным светом из незашторенного окна напротив, Диппер вспоминал листы с описанием характеристики одержимого, и мрачнел с каждой возникающей перед глазами строчкой.       Четыре дня. Для семинариста* это действительно очень долго.       Снова вздохнув, Пайнс нехотя поднялся, расстёгивая и стягивая пиджак. Кинув его на спинку стула, развернул воротник чёрной рубашки и вытащил колоратку**, явственно ощущая облегчение. На третьей расстёгнутой пуговице рубашки Диппер вздрогнул от еле слышного скрипа открывающейся двери.       — Ты долго, Сосенка, — невозмутимо проинформировал Билл, опираясь плечом о дверной косяк, — я уже успел исследовать отсутствие в твоём холодильнике еды.       Диппер замер.       — Ты продолжай, я не хотел тебя прерывать, — проговорил журналист, окидывая взглядом комнату, — можно же вести диалог и переодеваться одновременно, да?       — Печенье, — немного напряжённо начал Пайнс, расстёгивая следующую пуговицу рубашки, — в ящике над раковиной. Чай там же.       — Да я не голоден, — отмахнулся Билл, переведя взгляд на пальцы Диппера, вытаскивающие следующую пуговицу из петли, — просто заскучал. Хорошая квартира, кстати.       — Дядина. — Пайнс остановился на последней пуговице, вспомнив, что не достал ничего взамен. — Он редко тут бывает, пустил пожить, пока я курс прохожу.       Сделав пару шагов к стоящему чуть дальше стола шкафу, Диппер открыл его, дверцей отгораживаясь от изучающего взгляда светловолосого. Не смотря на то, что к проявлениям журналистской деятельности в виде разного рода задумчивых и пристальных взглядов со стороны Билла Пайнс привык, сейчас это вызывало что-то среднее между смущением и стеснительностью. Так близко Диппер ещё никого не подпускал, имея на то причины.       Шкаф содержал в себе второй комплект брюк, пиджак и рубашку, а также пару запакованных колораток и кое-как сложенные шорты с футболкой. Приглядевшись, Пайнс заметил ещё пару истоптанных до потери формы кроссовок в углу, припоминая даже, когда он их сюда закинул. Очень давно.       Сняв рубашку и заменив её крайне мятой и выцветшей футболкой, Диппер, вздохнув, кинул на кровать шорты и нагнулся за кроссовками. Вероятность того, что он, запутавшись в штанинах брюк, грохнется на пол, смущала больше, чем небольшой сеанс эксгибиоционизма под неопределённым взглядом журналиста. Одной рукой захватив обувь, Пайнс подобрал скинутую рубашку, отойдя, закрыл ногой шкаф и присоединил испачканную кровью на манжетах одежду к лежащему на стуле пиджаку, стараясь не смотреть на всё также подпирающего плечом косяк Билла.       Но всё равно чувствовал его чуть насмешливый взгляд.       Задаваясь вопросом, где же предел журналистской проницательности, Диппер сел на кровать, перед этим накрыв оголённую часть простыни с краю одеялом; наклонился к ботинкам, развязывая шнурки, и, закончив с ними, привстал, расстёгивая пуговицу и молнию брюк. Секунду помедлив, стянул одежду до бёдер, сосредоточенно уговаривая себя не думать о том, что журналист сейчас наблюдает за каждым его движением, ведь, по сути, в этом нет абсолютно ничего смущающего: Пайнс не раз переодевался в присутствии дяди или одногруппников, правда, при этом всё равно пытался за что-нибудь спрятаться, но не обозначал это для себя как проявление собственной стеснительности.       Усевшись обратно и вытаскивая стопы из ботинок, Диппер не удержался и всё-таки бросил взгляд на Билла.       Невесть откуда взявшийся сквозняк холодком прошёлся по рукам и шее; светловолосый, скрестив на груди руки, всё также стоял, расслабленно опершись на дверной косяк. В его позе не было ничего необычного: с ракурса Диппера сперва привлекала внимание лишь неровная из-за точки опоры линия плеч, ввиду которой чуть вьющиеся, искрящие на солнце и не устающие поражать Пайнса своим цветом волосы немного касались правого плеча, красиво контрастируя с чёрной рубашкой.       Но глаза.       Выражение лица и взгляда журналиста заставили Диппера застыть на несколько долгих мгновений, безо всякой возможности разорвать зрительный контакт с горящими, какими-то голодными глазами на застывшем, сосредоточенном лице.       Пайнс моргнул, подавляя желание поёжиться от табуном маршировавших по спине мурашек, и Билл чуть склонил голову к плечу, кривя губы в усмешке, расшифровать которую не смог бы даже самый опытный знаток человеческих эмоций.       — Чай в ящике над раковиной, говоришь? — произнёс он задумчиво, сбивая Диппера с толку ещё больше.       — И печенье, — растерянно разлепил губы Пайнс.       — И печенье. — Светловолосый, напоследок бросив на Диппера странный, обещающий взгляд, отлепился от косяка и исчез в полумраке коридора, крикнув оттуда:       — Чайник, так уж и быть, найду сам.       Диппер ещё несколько секунд пялился на пустующий дверной проём, а затем торопливо принялся стягивать брюки с колен, недоумевая, почему ему хочется как можно быстрее оказаться на кухне.                            Журналист невозмутимо хозяйничал в шкафчике над раковиной, когда Диппер, всё ещё пребывающий в лёгком подобии раздрая, вошёл на кухню. Чайник, блестя единственной каплей воды возле крышки, уже стоял на плите, а пачка листового чая сиротливо лежала на середине круглого массивного кухонного стола.       — Сосенка, в тебе погибает повар, — насмешливо проговорил Билл, вытаскивая бумажный пакет купленного, кажется, позавчера Пайнсом печенья. — Я впервые наблюдаю полное отсутствие каких-либо предпосылок к самому пониманию процесса приготовления пищи. У тебя, — он кивнул на второй шкафчик, — даже соли нет.       — Её в чай сыпать не нужно, — пожал плечом Диппер, заметно успокаиваясь. — Я же говорил, что ненадолго тут.       — А что на счёт обрядов? — прищурился журналист и положил пакет с печеньем к пачке чая. — Огораживающие круги из соли, например, или барьеры из неё у входной двери?       Пайнс обошёл светловолосого, подходя к тумбочке на полу возле плиты, и пытался сообразить, шутит тот или серьёзен. Судя по хитроватому взгляду и расслабленной позе – шутил. Достав из тумбочки пару кружек, Диппер придирчиво их осмотрел и направился к раковине.       — Это мифы, — начал объяснять он, полагая, что в каждой шутке есть лишь доля шутки, — отголоски смешения языческих верований, обрядов и мистификаций. Выполняют функцию больше развлекательную, чем дезинформирующую, поскольку, — Пайнс, поставив кружки в раковину, повернул вентили крана, пуская воду, — существ, на которых якобы должны работать барьеры из соли, не существует.       — Но ведь, насколько помню из городских легенд, круги из соли должны защищать и от демонов тоже. — Билл за спиной Диппера чем-то шуршал, похоже, что упаковкой с чаем. — По крайней мере, там они обозначаются, как демоны, а ты, Сосенка, знаешь, что они существуют.***       Пайнс сполоснул кружки и, стряхнув с них воду, повернулся к журналисту, уже успевшему открыть пачку чая и теперь державшему её в руках.       — Но не защищают и, — Диппер поставил кружки на стол, — не должны. Легенды на то и легенды. — Пайнс заозирался в поисках полотенца, но, не найдя оного, не задумываясь, вытер мокрые руки о подол собственной футболки, — поскольку в их появлении если и участвуют какие-то странные и непонятные события, то их интерпретация в действительности несоизмеримо далека от истины.       — Вот как, — проговорил журналист, с насмешливым прищуром рассматривая Диппера, отчего тот мигом растерял весь свой настрой зануды-просветителя. — А что на самом деле может защитить от демонов?       «Ничто», — хотел ответить Пайнс, но это было бы правдой лишь отчасти. На этот вопрос стоило дать развёрнутое объяснение. Потому, вздохнув и на автомате потерев предплечье, Диппер шагнул к тумбочке, откуда недавно доставал кружки, выдвинул верхний ящик и принялся перебирать лежащие там столовые приборы в поисках двух чайных ложек.       — Аббат Стэнфорд говорил об этом на одной из лекций, — тихо начал Пайнс, про себя радуясь, что такое простое действие, как перебирание ложек с вилками, способно отвлечь его от упорно пытающейся пробиться нервозности.       — Да, помню, — быстро ответил Билл, перебивая. — Но он говорил про экзорцистов. А что насчёт обычных людей?       Диппер допустил паузу в размеренном, почти медитативном перекладывании столовых приборов из одного угла ящика в другой. Выдохнул.       — Примерно то же самое, — ровно сказал он. — Только можно без веры в Бога.       На дне ящика нашлись ровно две чайные ложки, и Пайнс, вытащив их и закрыв ящик, снова направился к раковине. Билл молча ждал продолжения.       — Хотя она, в принципе, считается альтернативным щитом против демонов, — с сомнением проговорил Диппер, поворачивая вентиль холодной воды. — Но дело тут не в вере в Бога, а просто в вере. Наверное… — Пайнс держал ложки в руках, подставляя их под тонкую струю, — …вере в себя.       Выключив воду и стряхнув капли с рук и приборов, Диппер подошёл к столу, почти без звона опустил в нутро чашек по одной ложке и выдвинул из-под стола две табуретки, одну отставив немного дальше от стола. Билл, стоящий к выдвинутому чуть дальше табурету почти впритык, хмыкнул, но сразу сел на него, повернувшись к тоже усаживающемуся Пайнсу всем торсом и смотря на него со смесью интереса и ещё чего-то, что было сложно распознать.       — Дело в том, — ровно продолжал Диппер, кинув взгляд на чайник, — что демоны подчиняются слову Божьему и не могут ничего с этим поделать. Каждый человек, каждая душа – творение Божие, чистое, светлое, целое, но своевольное и саморазрушающееся. От степени саморазрушения, а также от других разных аспектов: горя, например, или сожаления, гордыни, желания – от них зависит, насколько просто будет демону посягнуть на творение Божие и завладеть им.       Билл слушал очень внимательно, не сводя взгляда с неподвижного лица Пайнса, а тот пытался всеми силами зацепиться за тёплое ощущение от его присутствия. Это было странно, но сидящий за этим столом на табуретке журналист вписывался в антураж старой квартиры, не знающей ремонта со времён Второго Ватиканского собора, как новый экспонат среди остальных опостылевших в давно открывшемся музее: притягивал взгляд, но не казался лишним.       — Из чего следует, что ведя размеренную, честную жизнь, — начал перечислять Диппер, — не предаваясь унынию или другим грехам, в общем, не нарушая чистоты и цельности своей души, можно значительно уменьшить шансы демона на то, что у него получится, так сказать, ослабить связь души с Богом, и, как следствие, завладеть телом. И, как ты понял, ирония в том, — Пайнс прислушался к бульканью начавшей кипеть в чайнике воды, — что неверующий, живущий по заветам Библии – честно и просто, – защищён так же, как и верующий, живущий по тем же заветам.       Диппер встал, скрипнув ножками табурета, и направился к чайнику на плите:       — Потому легко сделать вывод, что Библия – это свод правил, в довесок разбавленный поучительными историями.       Билл расхохотался, похлопывая ладонью по столешнице.       На недоумевающий взгляд обернувшегося Пайнса он смахнул воображаемую слезинку с глаз и, всё ещё смеясь, проговорил:       — Не устаёшь поражать, Сосенка. — И Диппер вдруг понял, что наговорил сейчас достаточно для того, чтобы не получить сан. — Епархия тебя за это с костями бы съела, не подавившись.       Журналист отсмеялся и внезапно очень серьёзно посмотрел на Пайнса:       — Но это, пожалуй, самое разумное из всех объяснений, что я слышал.       «И как много ты слышал объяснений?» — хотел спросить Диппер, но передумал. Это не его дело.                            Вода в кружках дымилась, пакет с печеньем был аккуратно вскрыт. Диппер помешивал ложкой чай, создавая маленький водоворот чаинок, и наслаждался каким-то домашним спокойствием, давно забытым, но от этого не менее чётким сейчас. Билл таскал из пакета печенье, отставив кружку с чаем немного в сторону, и, жуя, поглядывал на Пайнса ожидающе, с хитринкой щурясь.       Взвесив все «за» и «против», Пайнс, решившись, заговорил:       — Мне нужно провести четыре обряда сдерживания.       Билл, потянувшийся за очередным печеньем, остановился, вперившись в Диппера нечитаемым взглядом.       — Ты спрашивал, зачем мне в библиотеку, — пояснил Пайнс, мерно помешивая чай, — вот как раз за информацией.       Журналист опёрся подбородком о поставленную на стол руку и приподнял левую бровь:       — Не ожидал, что ты всё-таки ответишь на этот вопрос.       Диппер сам не ожидал. Но шестое чувство уверенно нашёптывало, что сейчас – именно сейчас на кухне в этой квартире, с кружками чая на столе и печеньем, со странными взглядами и не менее странным поведением светловолосого – зарождается что-то серьёзное, что-то, что ни в коем случае нельзя останавливать. Мурашки покалывали затылок и кончики пальцев, но были, скорее, приятными, а не настораживающими или пугающими, как обычно.       — Расскажи, что означает выражение «обряд сдерживания», — мягко попросил Билл.       И Пайнс, пристально глянув в серьёзные, но какие-то внимательные, ясные глаза светловолосого, вдруг ощутил себя посреди просторного сквера парка осенним солнечным днём. Таким, когда пестрящие тёплыми, но яркими цветами, деревья вокруг щекочат слух шелестом листьев от прохладного осеннего ветра, а солнечный свет, всё ещё грея, пронизывает чистый, как вода, воздух, пахнущий землёй и сырой корой деревьев. С удивлением чувствуя призрачные, но ласковые прикосновения ветра к своей щеке, Диппер, глубоко вдохнув, расслабился и совсем неожиданно для себя приподнял уголок губ:       — Оно не используется в экзорцизме, я его выдумал. Точнее, выделил понятие «сдерживание» отдельно от обряда изгнания как такового.       Было здорово говорить, не мучаясь вопросами о том, к чему это приведёт.       — В отличии от обычного обряда изгнания, мне не нужно будет заставлять демона явиться, раскрыть своё имя и уйти из тела одержимого; мне нужно лишь ослабить его, вынудить затаиться, тем самым, отсрочив гибель того, в чьём теле демон сейчас сидит.       — Интересно, — задумчиво проговорил Билл. — А по какой причине в данном случае не провести обычный обряд?       — Я не имею права, — пожал плечами Диппер и потянулся к печенью. — Пока не получу сан.       — Насколько помню, ты говорил, что в экстренных случаях подобные обряды проводились без согласия церковных верхов, и, насколько я понял, случай как раз экстренный. — Билл внимательно смотрел на Пайнса, ломающего печенье на кусочки.       — Но не под носом же у Ватикана, — фыркнул Диппер, отправляя кусочек печенья в рот. Прожевав, он продолжил:       — Тем более что я не смогу его провести, так как неопытен, не имею сана, и…       Слаб.       Скептик.       Уязвим.       — …Вряд ли у меня получится, — моргнув, закончил Пайнс немного упавшим голосом. — Нужно дождаться отца Стэнли, моего дядю, — уже совсем тихо добавил Диппер.       Каким бы ни был приподнятым настрой, от реальности за ним не спрятаться: собственные качества были исследованы досконально во время многочасовых бдений в попытках заснуть как можно позже.       — Почему бы тогда не послать к этому одержимому священника, уполномоченного проводить обряды изгнания? — вкрадчиво спросил Билл, положив руку на стол и слегка склонив голову к плечу. — Коль твой дядя отсутствует, а ты провести обряд не можешь, то это было бы самым разумным вариантом, разве нет?       Действительно, почему.       Диппер нахмурился.       Он знал, что некоторые обряды могут длиться месяцами, дядя Стэн не раз рассказывал об этом. И подмечал, что иногда экзорцист по той или иной причине может передать своего одержимого другому клирику, но это скорее исключение для порядка проведения обрядов, чем правило.       — Сейчас, — коротко сказал Пайнс, вскакивая с табуретки и чуть не падая из-за подмявшейся кроссовки. Не обратив на это внимания, Диппер поправил обувь и быстро вышел в коридор, провожаемый внимательным взглядом журналиста.                     Вернулся Пайнс буквально через несколько секунд, которых хватило для того, чтобы поспешно достать из сумки характеристику с фотографиями и снова дойти до кухни.       Отодвинув кружку, Диппер аккуратно положил листы на стол, отложив небольшой надорванный конверт в сторону. Сел, взял стопку в руки и принялся пробегать глазами строчки, снимая страницы и кладя их на столешницу.       Когда в руках осталось два листа, Пайнс поджал губы, мельком глянул на последнюю страницу, кивнул сам себе и поднял глаза на молчаливо сидящего рядом Билла:       — Потому, что экзорцист, курирующий этого одержимого, передал его моему дяде. А уже дядя – мне.       И это объясняло почти всё, кроме того, что дядя Стэн мог отказаться.       Диппер никогда не ставил его действия под сомнение, понимая на каком-то глубоком уровне, что дядя ничего не будет делать просто так исключительно потому, что ему виднее. Какими бы странными не казались Пайнсу дядины просьбы или указы, предложения или даже просто рассказы, Диппер знал, что они, скорее всего, на пользу. Так было с обрядом. Так было с курсом. Так, наверное, будет с этим одержимым.       Но где-то очень глубоко внутри Диппер тщательно запер мысль, что ему-то как раз от этой «пользы» лучше держаться подальше.       — Это та самая характеристика, о которой говорилось на лекциях? — Билл указал глазами на бумаги.       На кивок головы Пайнса журналист заинтересованно попытался вчитаться в перевёрнутый вверх ногами текст.       — Могу я посмотреть? — через мгновение спросил он.       — Не всё, — зашуршал листами Диппер, ища страницы с описанием событий жизни одержимого без указания имён. — Это, своего рода, личная информация, не тайна исповеди, конечно, но что-то похожее. Вот. — Найдя нужные бумаги, Пайнс протянул их журналисту, испытывая смешанные чувства от того, что посвящает светловолосого несколько больше, чем планировал.       Пока Билл, слегка нахмурившись, читал отрывки из характеристики одержимого, Диппер переваривал полученную только что информацию. Ту её часть, которую он пропустил, получив стопку от аббата Стэнфорда. Последние страницы с не очень подробным, и оттого немного напрягающим отчётом предыдущего клирика, из которого было понятно только то, что Пайнс и так знал: демон слаб, но горазд изводить своего носителя и его окружение. Насторожила Диппера одна из последних строчек.       «Коварен нечистый: пал на колени, услышав молитву преподобному Виталию Александрийскому, слезами залился, но только узрев на лице моём надежду, вскочил тут же и смехом зашёлся, говоря, что через блуд пришёл он, и через блуд же и покинет обитель свою…»       Этот экзорцист тоже читал характеристику, и очень хорошо знал, что именно послужило дверью для демона в душу одержимого. Каким же глупцом нужно быть, чтобы читать жертве насилия молитву тому, кто обращал блудниц в веру. Диппер покачал головой, и согласился с решением предыдущего клирика передать одержимого не кому-нибудь, а отцу Стэнли. Нужен сильный и опытный экзорцист, чтобы не наломать дров ещё больше. Но Пайнс не был сильным и опытным экзорцистом, и оттого становилось совсем дурно.       Зато у него всё-таки была голова на плечах.       — Их нашли? — как-то угрожающе спросил Билл, возвращая листы к лежащим на столе, и Диппера вдруг кольнула совесть: он даже не задался подобным вопросом при прочтении этого момента в характеристике.       — Надеюсь, да, — тихо ответил Пайнс, аккуратно складывая бумаги в стопку.       — Такие события, как ты выразился, нарушают цельность души? — Журналист смотрел серьёзно, и Дипперу показалось, что в его глазах клокочет что-то застарелое, фундаментальное, похожее на сформированную, отшлифованную и огранённую злость, такую, которая проносится через всю жизнь и становится своеобразным кредо.       — Чаще всего да, — выдохнул Пайнс, держа в пальцах стопку листов с характеристикой только потому, что хотелось чем-то занять руки. — Когда-то давно я считал, что всё зло происходит от людей, что именно человеческие качества приносят больше всего вреда в этот мир. Насилие, войны, обман, смерти, убийства, издевательства... — Диппер сглотнул, облизав пересохшие губы. — Этот неполный список, по моему мнению, рождал ответ в виде мести, злости, слабости, безумия, самоубийств, а они, в свою очередь, снова запускали цепочку, отчего этот бесконечный цикл попросту не мог бы закончиться, как бы не старались проповедники разных религий.       — И что же изменилось в твоём мировоззрении, Сосенка? — Билл смотрел пристально, как-то остро, вызывая толпу мурашек у позвоночника. — Понял, что во всём виноваты демоны?       — Что? — опешил Диппер, широко открытыми глазами смотря на журналиста и не понимая, куда подевалась его проницательность. — Нет, конечно, — проговорил он, успокаиваясь от того, что они, вообще-то, никогда не поднимали эту тему, а по обрывкам его своеобразного скептицизма сложно понять всю картину видения мира Пайнса. — Понял, что помимо самих людей у человечества есть ещё более опасный враг.       И вздрогнул, когда тяжёлая, тёплая ладонь зарылась в его волосы; застыл, когда она, продев между пальцами пряди, переместилась на скулу; прикрыл глаза, когда ладонь ласково, но уверенно огладила щёку; выдохнул, когда большой палец прошёлся по месту под нижней губой. Подался чуть вперёд, когда склонившийся совсем близко Билл, пульсируя радужкой у суженных зрачков, чуть хрипло произнёс:       — Ты – прелесть, Сосенка.