Clamor

      

***

      Страницы были сухими, ломкими, и казалось, что это пыль впитала всю их влагу.       Лампа на потолке светила тускло, и было бы неудивительно, если к этому обстоятельству пыль тоже имела отношение.       Её тут было слишком много.       На стоящих в ряд у стены книжных шкафах, на секретере в углу, на столе, на шкафу с одеждой, на полу, где сейчас сидел Пайнс в окружении таких же пыльных книг и записных книжек дяди.       Даже на стенах угадывался её тонкий слой, не говоря уже о распятии, которое и вовсе потеряло свой цвет.       Но Диппер вдыхал её; взметал небольшие облачка, когда вставал и подходил к одному из шкафов, а затем возвращался обратно с книгой, даже не утруждаясь её обо что-то вытирать.       Было не очень заметно, но Пайнс торопился.       Он немного хмурился, иногда чуть резко переворачивал страницы, а иногда с глухим стуком откладывал какую-нибудь книгу в сторону, быстро заменяя её на другую.       А ещё Диппер старался не думать.       И это не было заметно вообще.       «Мне пора, Сосенка.»       Шелест перевёрнутой страницы, бегающие по строчкам глаза.       «На связи, если что.»       Снова шелест, снова строчки.       Хорошо, что он ушёл.       Лёгкий хлопок закрывающейся книги, ворох пылинок от движения воздуха, несколько шагов к шкафу с одеждой, скрип открываемой дверцы.       Шорох ткани, звук закрываемой дверцы, шаги к двери. Гаснущий свет. Клацанье замка.       Плохо, что он ушёл.

***

      У всего в этом мире есть причина.       Диппер размеренно шёл по узкому тротуару, немного щурясь от света фар ехавших навстречу машин.       Так называемый нумен, постичь который опытным путём довольно сложно. Можно лишь понять и принять.       Нумен существования Вселенной. Нумен вращения Земли вокруг Солнца. Нумен обязательства священнослужителей носить сутаны.       К первому и второму у Диппера вопросов не было, а третий беспокоил. Сутана дяди Стэна была ему невероятно велика, классического римского воротничка он не нашёл, а епитрахиль была оставлена в дядином шкафу: не имело смысла надевать её без сутаны.       Сумерки насыщенным ультрамарином окрашивали облицовку зданий, делая их тёплый светлый дневной цвет холодным и каким-то призрачным. Пайнс надеялся, что верно запомнил дорогу, адрес, имена, что не забыл нужные книги, бумаги, записную книжку с ручкой для коротких заметок.       Нумен поведения Билла напрягал.       И, как Диппер ни старался, понять его было практически невозможно, как и выкинуть хотя бы на время из головы.       Собственное поведение объяснить он тоже не мог.       Кажется, нужно повернуть здесь.       Злость на себя внезапно подняла зубастую голову, принуждая брови сойтись на переносице – Пайнс три раза мысленно назвал себя безответственным идиотом, четырежды дал себе воображаемых пощёчин, выдохнул, добавил мысленного пинка и привел, наконец, раздрай в голове к какому-никакому рабочему порядку.       Если целью Билла было внести суматоху в и так неустойчивый мир Диппера, то он более чем преуспел.       Но Пайнс сомневался, что у хитрого журналиста могла быть такая нелепая цель.       Диппер ещё раз выдохнул и огромным волевым усилием затолкал щекочущие под ложечкой воспоминания о прикосновениях и словах Билла подальше, к рассуждениям и мыслям о нём.       Сейчас определённо не время.       Как-нибудь потом.       Пальцы сами нажали на панели нужные цифры, и ему открыли сразу же после первой трели, не спросив даже имени. Пайнс пожал плечами, потянув на себя дверь парадной, прикинул, что он пришёл даже раньше, чем нужно, и вошёл в просторный, светлый вестибюль.       Выработанное умение отречься от проблем, решение которых в ближайшем будущем не предвиделось, сыграло свою роль: подходя к лифтам, Диппер не думал ни о чём кроме предстоящего дела.

***

      С нажатием кнопки звонка массивную входную дверь открыла эфемерная, воздушная и невероятно красивая девушка. Диппер застыл с поднятой рукой, абсолютно не готовый к такому явлению. Девушка, в свою очередь, в удивлении оглядывала Пайнса чистыми голубыми глазами в пол-лица, а затем, как-то кокетливо заправив прядь льняных волос за ухо, спросила мелодичным голосом с чуть заметным итальянским акцентом:        — Падрэ Мэйсон?       Диппер молча кивнул, наконец, опуская руку.       Он, конечно, не падрэ, но точно Мэйсон.        — Вы так молоды, простите, я ожидала увидеть кого-нибудь постарше, — защебетала она, отходя в сторону, — так глупо с моей стороны предаваться предрассудкам, право слово.        — Ничего, — посчитал нужным ответить Пайнс, хотя хотелось просто промолчать.       Потому что сейчас, в свете прихожей, без пелены удивления, он чётко видел тёмные круги под глазами девушки, а ещё, когда она закрывала входную дверь, немного съехавший рукав свободной кофты обнажил багровые следы рук на запястье. Диппер узнал бы их где угодно.        — Не смотрите так пристально, — немного капризно протянула девушка, но в её взгляде Пайнс отчётливо увидел страх. — Есть суеверие, что карие глаза приносят беду тем, на ком долго задерживаются.       Понятно.       Ситуация была близка к критической.       В груди кольнуло, когда Пайнс представил, каково ей, хрупкой и слабой, оставаться один на один с существом, называющим себя её братом, действующим, как её брат, говорящим, как её брат, а затем внезапно становящимся чем-то другим, настолько неестественным и чуждым, что мозг просто не способен это осознать.       Как бы и за ней не пришли.       Мурашки волной захватили почти всё тело Диппера, а рука сама потянулась ко лбу девушки:        — In nomine Patris, — шепнул Пайнс, касаясь прохладной кожи двумя пальцами.       — Et Filii. — Рука переместилась на живот, едва ощутимо прикоснувшись к нему.       — Et Spiritus Sancti, — закончил Диппер, поочерёдно коснувшись левого, а затем правого плеча замершей с широко открытыми глазами Леоноры – так звали девушку. — Amen.       — Всё будет хорошо, — как можно мягче попытался сказать он.       Через мгновение её глаза начали наполняться слезами, и Пайнс занервничал, не представляя, что в таких случаях делать. Леонора, между тем, прикрывая дрожащие губы ладонью, сделала пару шагов к Дипперу и неожиданно обняла, утыкаясь лицом в плечо, всхлипывая и бормоча что-то насчёт того, что она извиняется, что устала, что уже не верит в то, что этот кошмар когда-нибудь закончится.       Похоже, предыдущий клирик не вызывал такого доверия, какое, сам того не ведая, вызвал Пайнс. И это – как и долго сдерживаемая истерика – более чем ясно говорило о серьёзности положения.       Диппер уже было собрался похлопать девушку по плечу и отстраниться, но был остановлен раздавшимся позади хриплым холодным голосом:       — Леонора. Что ты делаешь?       Девушка застыла. Пайнс медленно повернул голову. А затем аккуратно снял всё ещё обнимающие его тонкие руки и обернулся полностью, накрываемый волной мурашек масштаба цунами.       Если бы он мог, то попросту проклял бы тех, кто придумал такую сухую и неинформативную систему отчётов. Странное шестое чувство на пару с ордой мурашек – беснующейся, по ощущениям, чуть ли не прорывающейся через кожу – вопили об угрозе, заставляя руки чуть конвульсивно сжаться в кулаки. Как тогда.       — А ты кто? — также холодно спросил стоящий в проёме двери в конце коридора молодой человек. — И что тебе… — Он резко прервался, всматриваясь в Диппера вмиг оживившимися серо-голубыми глазами. — О. — Ухмылка исказила его красивое, как у сестры, лицо. — Отец Эррас сегодня, видимо, не придёт.       По какой причине одержимого не предупредили о смене священника, Пайнс старался не думать. Учитывая, что его сестра была в курсе, вывод напрашивался один: она не сообщила ему умышленно то ли из опасений, то ли из предположения, что неведение брата сыграет на пользу. Но это дело десятое.       — Леонора, — чуть повернув голову, но держа молодого человека в поле зрения, спокойно заговорил Диппер. — Может, вы сделаете чай?       Девушка позади издала какой-то тонкий звук, а потом вышла чуть вперёд, обогнув Пайнса, и проговорила немного дрожащим голосом:       — Это падрэ Мэйсон, он… — она запнулась, — он вместо отца Эрраса будет проводить…       — Да-да, я понял, дорогая сестрица, — прервал её молодой человек, скрещивая забинтованные по локоть руки на голой груди. — Большое спасибо, что предупредила.       — Прости, я…       — Мне не важно, — отрезал он, расправляя плечи и немного откидывая голову назад, холодом глаз и тона прошивая поникшую девушку. — Мы поговорим об этом, когда достопочтенный падрэ, — он перевёл взгляд на Диппера, ухмыляясь, — уйдёт.       Эта небольшая сцена неожиданно дала повод собраться и даже успокоиться, всё чётче вырисовывая как картину в целом, так и план действий. Уже сейчас Пайнс понимал, что ему просто необходимо поговорить с сестрой одержимого наедине, поскольку информация в характеристике была лишена некоторых важных моментов. Насколько мог судить Диппер, она составлялась со слов самого одержимого о произошедших событиях, поэтому определённые обстоятельства, так нужные для понимания ситуации, были упущены им намеренно. Возможно, он даже запретил опрашивать сестру на эту тему, ссылаясь на её психологическое состояние, а она, не смея перечить покалеченному брату, согласилась никому ничего не рассказывать.       Этот демон хитёр.       И молодой человек, Лион, не скрывая, смотрел сейчас на Пайнса с еле сдерживаемым восторгом безумца, придумавшего игру, правила которой он мог менять по собственному желанию когда и как угодно.       Пайнс слегка опустил голову, исподлобья глядя в ответ, и гадал, сколько попыток образумить одержимого даст ему демон: одну или две.       Скорее всего, ни одной.       Значит, нужно принять правила.       Сделать вид, что принял правила.       Диппер не дрогнул и мышцей, когда понял, что избрал тактику слабой стороны, ту самую, которую чаще всего используют сами демоны.                            Занавески на окнах в этой комнате были неплотно зашторены в виду опускающейся за стёклами темноты, но Пайнс не сомневался, что днём через них не просачивается даже самый прыткий луч солнечного света.       Лион сидел на стуле со снисходительным видом скучающего аристократа, прослеживая взглядом больших серо-голубых глаз каждое движение Диппера, который, положив сумку прямо посреди комнаты, тащил из другого её конца второй стул.       Когда Пайнс поставил его напротив молодого человека, тот, выгнув светлую бровь, осклабился:       — А вы точно знаете, что делать, падрэ?       — Несомненно, — спокойно ответил Диппер, поднимая сумку и доставая оттуда записную книжку с ручкой. — Или ты можешь мне что-то посоветовать?       — Могу. — Молодой человек уселся глубже на стул и тягуче-медленно потянулся, откидывая голову на согнутую в локте руку, обхватывающую плечо второй. Послышался едва различимый хруст позвонков, и Лион, всё так же не сводивший взгляда с Пайнса, растянул губы в улыбке. — Уйти.       Диппер даже в лице не изменился, хотя это многого ему стоило – с некоторых пор он не очень жаловал хруст.       — И каким же образом это тебе поможет? — спросил он, подходя к только что поставленному стулу и не торопясь открывая записную книжку на чистой странице.       — А каким образом мне поможете вы? — Пайнс перевёл на молодого человека взгляд и несколько мгновений всматривался в его лицо, оценивая. Тот отвечал тем же, даже не моргая.       Обмен любезностями был завершён.       Правила, грозящие измениться в любой момент, обозначены.       Время первого раунда.       Диппер чётко осознавал, что сегодня и следующие три дня ему придётся вести эту своеобразную игру не с одним, а с двумя оппонентами, первый из которых – исконный враг человеческий, а второй – его послушная и обманутая игрушка. Но не стоит забывать, по какой причине игрушка разрешила себя обмануть, и почему она сейчас так яро противится любой помощи.       — Никаким. — Усевшись на стул, Пайнс положил записную книжку открытой на колени, вертя в руке ручку. — Ты прекрасно знаешь, что я не смогу тебе помочь.       Их взгляды снова скрестились, но на этот раз Диппер сумел разглядеть тень лёгкого смятения в серо-голубых глазах, скрывшуюся сразу же, как Лион открыл рот:       — Да-да, я сам должен себе помочь. Сам должен захотеть, чтобы мне помогли, так, падре?       Пайнс опустил взгляд к книжке, быстро записав в ней что-то.       — Вовсе нет. С чего ты это взял?       Глаза молодого человека на миг округлились, но затем сощурились, явственно выказывая раздражение:       — Не стройте из себя невесть что, падрэ, вы слишком молоды для того, чтобы сказанная вами глупость хоть немного походила на что-то мудрое или хотя бы двусмысленное.       Диппер снова записал несколько слов, а затем откинулся на спинку стула и без обиняков уставился на молодого человека напротив, опять подмечая еле заметную тень непонимания в его глазах.       — Но я действительно так считаю, — начал Пайнс ровным и спокойным тоном, не отводя взгляда. — Что тебе не нужно чего-то там хотеть, и, к слову, ты никому ничего не должен. Собственно, именно по этой причине здесь сейчас я, а не отец Эррас.       При упоминании имени предыдущего экзорциста по лицу Лиона прошла рябь, характерная для одного из признаков намерения демона.       Диппер чуть сильнее сжал челюсть, внутренне подготавливая себя к возможной смене правил игры, а мурашки, до этого момента тихой рябью блуждавшие по спине, окатили затылок холодящей волной.       Но молодой человек быстро взял себя в руки, и, прищурившись, подался на своём стуле чуть вперёд, опираясь ладонями о сидение:       — Конечно же я ему ничего не должен, — презрительно скривил губы Лион. — Этот старик говорил ещё более глупые вещи, чем вы, падрэ. — Его глаза сверкнули злым весельем, а рот сложился в ухмылку, косым разрезом рассекающую красивое лицо. — До самого конца у него не хватало смелости признаться самому себе, что он лжец, дурак и мужеложец.       Диппер застыл, занеся ручку над бумагой.       И этого мига слабости хватило для того, чтобы результат с трудом проделанной только что работы с грохотом смеха Лиона разлетелся на осколки:       — Какой ты впечатлительный, Мейсон Пайнс.