Clamor

             Диппер хмуро смотрел на улыбающегося молодого человека, опустив занесённую для написания заметки руку на колени.       Дядя Стэн рассказывал об этом. Рассказывал обстоятельно несколько раз, дополняя описание нужными, на его взгляд, подробностями, со стороны казавшимися незначительными.       Например, частота моргания. Казалось бы, какая разница, сколько раз в минуту моргает человек, пусть он и одержим? Но дядя Стэн обращал внимание Диппера на этот момент не единожды, и Пайнс, не будь дураком, всё тщательно запомнил, пусть и считал тогда, что эта информация ему не пригодится.       В голове слово за словом всплывал один из ярко запомнившихся уроков дяди Стэна, и Диппер позволил памяти вызволить его практически дословно.       «Слабость в демонической иерархии не есть слабость в человеческом понимании, — дядя Стэн стоял перед сидящим Диппером с книгой в руках и перекатывался с пятки на носок, как и всякий раз, когда его урок переходил из стадии теории в стадию описания его собственного опыта. — Говоря «слабый демон» любой опытный экзорцист имеет в виду его слабость к слову Божьему, но не слабость с точки зрения его возможностей, — дядя Стэн задумчиво пожевал губу. — Треклятые выродки въедливы, как пиявки, и хитры, как клещи с набором возбудителя энцефалита, – прячутся, маскируются, отжираются и заражают волю своего носителя подобием всесилия. Запомни, Диппер, — дядя перелистнул страницу книги у себя в руках, — что в ситуации со слабым демоном не стоит сразу же кидаться молитвами и чертить крестные знамения по периметру тела одержимого; нужно отделить волю демона от воли носителя, иначе, изгоняя демона, убьёшь человека.»       Из отчёта в характеристике и по фотографиям было понятно, что демон как раз из таких: по стигмам, по издевательским меткам на спине; но Пайнс просчитался ровно в той степени, в которой ошибаются новички, самоуверенно пропускающие слова учителя мимо ушей в виду собственного недоверия: он не ожидал, что симбиоз человека и демона окажется столь крепким.       Если бы Диппер не знал, что демоны существуют, и что один из них сейчас сидит в сверлящем его лоб глазами молодом человеке, он бы предположил, что тот крайне нездоров психически, не более, а его, Пайнса, имя всё-таки узнал от сестры, разыграв сцену неосведомлённости ради воплощения своей патологии.       А ещё, как бы не к месту это ни было, Диппер понял план дяди. В его решении действительно было много доверия, даже через край.       — Громко думаешь, падрэ. — Лион качнулся на стуле, продолжая не моргая смотреть на Пайнса. — Вы, священники, все поголовно забавные, скажу тебе.       — И чем же? — разлепил губы Диппер.       — Этой вашей уязвимостью, — с готовностью ответил молодой человек, раскачивая стул. — Слабостью, человечностью, состраданием, ответственностью… Да, Мэйсон Пайнс?       Раунд ещё не был проигран. Но, несмотря на это, Пайнс холодел от каждого сказанного слова, понимая вектор намерения демона. Как же быстро тот его раскусил.       Ощущая, что ходит по тонкому льду, Диппер внезапно понял, что это дело в действительности слишком сложное для него. Самоуверенное предположение, выдвинутое в самом начале и заключавшееся в решении Пайнса действовать по большей степени на самого одержимого, чем на демона, в попытках разорвать их связь, было бы вполне себе рабочим, если бы не одно «но»: одержимый в этом не нуждался, самолично укрепляя связь, намеренно допуская нечистого всё глубже и глубже, о чём свидетельствовали его слова, информация, которую он знать не мог.       — Пожалуй, что так. — Собравшись, Диппер решил всё же действовать, как задумал, поскольку шестое чувство нашёптывало где-то на периферии, что пока не всё потеряно. — Ты, получается, тоже забавный.       — Разве? — Лион, качнувшись на стуле назад, замер, а затем пугающе неестественно наклонился вперёд, уперев локти рук на собственные колени. Стул продолжал стоять на двух ножках, хотя по всем правилам физики должен был давно уже опуститься на четыре. — Я?       И тут Пайнс понял. Понял так, что от несправедливости мира защемило где-то в районе сердца, и он не смог сдержать судорожного выдоха.       Лион, интерпретировав этот жест по-своему, ухмыльнулся, окидывая Пайнса с ног до головы взглядом, полным ликования:       — Теперь я какой угодно, но не «забавный», падрэ.       Диппер сузил глаза, подавляя иррациональный страх перед последствиями слов, которые собирался сказать.       — Хорошо, пусть так, — тихо начал он. — Не «забавный», не «человечный», и уж тем более не «слабый». Теперь никто не сможет причинить тебе вреда, верно? Ни один человек.       — Да-а-а, — урчаще протянул Лион, возвращая стул в нормальное положение, но продолжая упирать подбородок на поставленные на колени руки. Во взгляде его промелькнуло торжество. — Леонора не понимает, это она удерживает меня здесь, она хочет помочь, зовёт экзорцистов, плачет, просит меня поверить в Бога, очистить душу и вообще, — он скривился, — простить всех этих. Понимаешь, падрэ? — Молодой человек зашёлся каркающим смехом. — Простить. Дура.       Вот он, момент.       Диппер ощутил поток мурашек такой силы, что краем мысли удивился, почему его не видно со стороны.       — Твоего прощения они не достойны. — Пайнс не заметил, что его голос приобрёл глубокую, отдающую эхом интонацию. Его волновало только лицо сидящего напротив.       — Они достойны наказания по силе свершённого ими. — Лион дёрнулся, распахнув глаза.       — И оно будет, — говорил Диппер, ощущая, что губы движутся сами, а слова – нужные сейчас правильные слова – срываются с языка как выученные давным-давно.       — Оно настигнет их, рано или поздно. — И Пайнс был сам с этим согласен.       — Понимание, что они натворили, — его голос приобрёл вкрадчивость, — обрушится на них подобно обвалу, погребая под своей тяжестью. — Всё вокруг слегка сместилось, поплыло, незначительно теряя чёткость.       — И им вернётся сторицей вся боль, всё отчаяние, весь страх, который испытал ты. — Мурашки бушевали, окатывая каждую клеточку тела Диппера, и он наблюдал за как будто замедленными движениями Лиона: как тот выдохнул, моргнув, как разогнулся, снова упираясь ладонями в сидение стула, как, не отрываясь, смотрел на Пайнса глазами, выражавшими смятение в полной своей мере.       — Но не ценой твоей души, — горько проговорил Диппер, и, роняя записную книжку с ручкой на пол, стремительно поднялся, вмиг оказавшись рядом с одержимым. Обхватил его голову обеими руками с упором сомкнутых больших пальцев на лбу, и, не разрывая зрительного контакта с дёрнувшимся было молодым человеком, продолжил:       — Не ценой твоей жизни, не ценой жизни Леоноры, не ценой её счастья. — Диппер практически шептал это, быстро, яростно, склоняясь к лицу Лиона всё ближе.       — Не ценой торжества демона внутри тебя. — Последние слова, казалось, отразились эхом от стен.       Глаза Лиона закатились, и склоняющийся над ним Пайнс вдруг понял, что не сможет достать молитвенник в таком положении. Сейчас нужно было закрепить сказанное – странное, сказанное им же – молитвой архангелу Михаилу, как благодетелю борющихся с нечистой силой, но Диппер чувствовал – знал, – что убирать руки нельзя, как и нельзя отрывать взгляда от неподвижного сейчас лица одержимого. Что-то грядёт, что-то страшное, новое; мурашки собрались покалывающей кучкой на плечах и вдоль позвоночника, а шестое чувство нашёптывало сквозь гулкий стук сердцебиения быть готовым к непредвиденным последствиям.       На секунду Пайнс задумался об этом странном сопряжении ощущений, отталкивая в сторону подбирающуюся панику от факта собственных действий, когда на него в упор уставились два широко открытых в нечеловеческой ярости серо-голубых глаза.       Сердце Диппера пропустило удар.       — С-силён, Пайнс, — сказали губы. — Глупец. — Оскал резанул по ровной линии лица, и Диппер окончательно и ясно понял, кто перед ним. Демонические эмоции на человеческом лице смотрелись гротескно, вычурно и неестественно.       — Я не буду его убива-ать, — продолжал демон клокочуще, как будто в голосовых связках Лиона было налито что-то вязкое, пузырящееся. — Я помогу ему, Пайнс-с, я знаю ка-ак.       Диппер вообще ничего не понимал. Замерев и стараясь не моргать, он продолжал держать руки вокруг головы одержимого и готов был сделать что угодно, чтобы оно исчезло, просто пропало, прекратило покрывать белки смотрящих на него глаз сеткой лопающихся сосудов.       — Он будет с-счастлив, когда я помогу ему. — Голос прыгнул до почти визжащего, выделяя слово «счастлив» скрежещущим тоном. — Он будет радоватьс-ся, его милая с-сестра будет радоватьс-ся, ведь он её так любит, так с-старается за-щи-тить.       Диппера начало трясти, а руки, смыкающиеся большими пальцами на лбу Лиона, налились такой тяжестью, что держать их в этом положении становилось практически невозможно.       — Хочеш-шь, Пайнс-с? — Голос снова стал клокочущим. — С-скажи мне, ты ведь хочеш-шь доб-ра этим людям?       Диппер молчал, сжимая челюсть, и, кажется, должен был это делать – молчать. И держать руки. Мурашки бесновались на плечах и у позвоночника, но, похоже, теряли силу своего зуда.       — С-скажи мне! — Глаза на пошедшем рябью лице округлились ещё больше, едва не выпадая из глазниц, а рот кривился то в оскале, то изгибался в выражении сильнейшей муки. — Отвечай! — Голос сорвался на визг циркулярной пилы, отдаваясь в барабанных перепонках короткой болью.       Единственное, что спасало Пайнса от бьющейся в барьере шаткого самоконтроля паники, – это мысль, что он ничего, нихрена, вообще, не понимает.       Вдруг тело Лиона застыло, глаза остекленели, всё также на тонкой грани едва не выпадая из глазниц, а рот замер в вычурной перевёрнутой дуге. Губы приоткрылись. Из них со свистом начал выходить воздух, когда как побелевший Диппер не видел ни единого движения грудной клетки одержимого. Веки дрогнули, прикрываясь, лицо расслабилось, возвращая губам нормальную человеческую форму, и из них слабым, как будто отдалённым, тонким девичьим голоском послышалось:       — Ди-иппер.       Мир Пайнса дрогнул.       — Ди-иппер, посмотри на меня.       Шелест выходящего из лёгких воздуха придавал происходящему вид старой радиотрансляции.       — Почему ты не смотришь на меня, Диппер?       Не в силах разжать руки, не в силах сделать хоть что-нибудь из-за вопля шестого чувства, запрещающего снимать титаново-тяжёлые ладони с головы одержимого, Диппер совершил единственное, что мог.                     Он закричал.

***

      Пайнс не помнил, как добрался до квартиры дяди.       Последнее воспоминание: он укладывает бессознательного, но дышащего и вполне себе живого одержимого на кровать в дальнем конце комнаты, затем читает молитву Деве Марии о спасении души, венчает её крёстным знамением и уходит, механически переставляя ноги. Кажется, ещё что-то говорит напуганной, но благодарной до слёз Леоноре, вроде как то, что Лион будет спать, и спать долго.       Когда Диппер переступал порог квартиры, выходя в коридор к лифтам, мурашки с плеч и позвоночника исчезли совсем, как и незамеченное до этого момента ощущение стержня, поддержки.       И всё, очнулся он только сейчас, стоя на кухне и уже с минуту рассматривая две пустые кружки и пакет из-под печенья на столе.       Какой долгий день. Пайнс подметил это отстранённо, скользя взглядом по выдвинутым табуреткам и оставленному на плите чайнику.       И это ещё не его конец. Нужно было провести анализ немногочисленных заметок, сделанных Диппером во время сеанса, почистить казавшиеся грязными пиджак с брюками, вспомнить каждую мелочь и попытаться разобраться, что же произошло во время обряда.       Нет.       Не сейчас.       Только не сейчас.       Пайнс стянул с плеча сумку, пошатываясь, разжал держащие лямку пальцы – сумка плюхнулась на пол, а Диппер уже направлялся в конец коридора, к зияющей проёмом открытой двери спальне.       Сон сейчас казался избавлением – по крайней мере, он сможет проснуться. И пусть теперь кошмары мало чем отличались от действительности, знание, что они закончатся с восходом солнца, дарило иллюзию надежды, что это всё не по-настоящему, что оно было, есть и будет всего лишь душащими, выворачивающими душу от боли дурными снами. Пайнс умышленно отгородился от факта, что и его кошмары когда-то были реальностью.       Как же он слаб.       Лишь остатки силы воли позволили Дипперу не скинуть снятую одежду прямо на пол, а аккуратно развесить на стуле – его рациональности хватило лишь на мысль, что привести в порядок мятую одежду он не сможет. Дойдя босиком до незаправленной кровати, Пайнс тяжёлым взглядом задел висящее на стене распятие, скривил губы и, откинув одеяло, медленно, как будто нехотя, лёг. Не моргая, уставился в потолок. А затем накрыл глаза ладонью и тихо-тихо засмеялся, только от смеха в этих звуках не было ровным счётом ничего.       Сон не шёл.                     Иронично.