Clamor

      

***

      Диппера разбудил назойливый, повторяющийся с разной периодичностью звук.       Что это дверной звонок, он понял не сразу – когда Пайнс бывал здесь раньше, им никто не пользовался, из-за чего Диппер только сейчас узнал, насколько неприятным может быть поставленный на повтор звук жужжания огромной мухи.       Первой мыслью в сонной, и оттого пустой голове Пайнса было то, что прислали кого-то из Собора за отчётом о вчерашнем обряде, и, пытаясь сообразить – безуспешно, впрочем, – как вообще передаются эти самые отчёты, Диппер, еле открыв глаза, нехотя поднялся с кровати.       Трезвонили уже довольно долго, минуты четыре, потому Пайнс на автомате поднял валявшиеся возле шкафа шорты, и, как был – то есть в одних трусах и босиком, – поплёлся к двери, потирая правый глаз свободной рукой.       За дверью кто-то явно задался целью извести всех вокруг давящим на голову жужжанием, поскольку звук был громким, настойчивым и определённо доходил не только до соседних квартир, но и на этаж выше.        — Кто? — хриплым со сна и подкатившей жажды голосом спросил Диппер, игнорируя имеющийся лишь для красоты дверной глазок.       На кнопку звонка по ту сторону двери жать прекратили, отчего оглушающая тишина немного сбила с толку.        — Завтрак, Сосенка, — приглушённо, но с отчётливым смешком донеслось в ответ. — Открывай.       Всё ещё подтормаживающий Пайнс не смог определить, обрадован он или насторожен неожиданным визитом журналиста.        — Сейчас, — хрипнул он, принявшись натягивать шорты и едва не упав при этом. — Заходи, — пробормотал Диппер, открывая дверь и стараясь рукой привести взрыв волос на голове в более-менее божеский вид. Судя по искрящемуся весельем взгляду зашедшего в прихожую журналиста, эффект был прямо противоположным, отчего Пайнс оставил это безнадёжное дело.        — Кажется, я тебя разбудил, — легкомысленно проговорил Билл, вручая Дипперу достаточно тяжёлый пакет. — Хотя уже день почти.       Пайнс, держа пакет в руках и наблюдая за снимающим пиджак журналистом, хоть и пребывал в достаточно сонном состоянии, всё же подметил феномен некоторой… странности его поведения. Билл, стягивая и вешая пиджак на крючок, то и дело бросал на Диппера внимательные взгляды, да и перед тем, как переступить порог, его глаза на мгновение сменили выражение веселья на какое-то серьёзное, даже озабоченное.       Светловолосый забрал пакет обратно, снова как-то странно взглянув на Диппера, и направился на кухню, не глядя переступая через лежащую на полу сумку.       — Я сейчас, — буркнул Пайнс, ощущая необходимость посетить туалетную и ванную комнаты. И, проходя мимо дверного проёма кухни, часть которой была видна из прихожей, чуть дольше чем намеревался задержал взгляд на выкладывающем продукты из пакета на стол Билле. Ощущение неестественности происходящего неприятным холодком прошлось по коже плеч, а шестое чувство еле слышно и как-то вяло шептало, что здесь что-то не так.       Диппер, закрыв дверь туалета изнутри, нахмурился.       Его собственная реакция на естественную тоже мало походила. Когда-то давно он был не против разделять утренние дела с кем-то ещё, показываться взлохмаченным и полуголым, тормозящим и неприветливым со сна. Это были достаточно интимные моменты, свидетелями которых могли являться либо члены семьи, либо кто-то близкий, привычный, какой-нибудь старый друг. Теперь же мысль о том, что кто-то будет оценивать его утреннее заторможенное состояние, или досаждать разговорами тогда, когда Пайнс, только что проснувшись, хотел бы просто молча попить чай, вызывала, мягко говоря, недоумение.       Диппер, закончив с туалетом, в задумчивости направился в ванную комнату.       А ведь Билл обычно ведёт себя более… резко. Вопросы задаёт, например, или вставляет комментарии к позабавившим его моментам. За время же его сегодняшнего визита он произнёс от силы предложения три.       Пайнс включил воду в раковине, сполоснул руки и вынул из стакана зубную щётку, стараясь не смотреть в зеркало.       Проницательность журналиста для Диппера давно не была секретом, но это уже походило на знание.       Пайнс, занёсший тюбик с зубной пастой над щёткой, замер.       Быть того не может.       Запихав зубную щётку в рот и механически водя ею по зубам, Диппер пытался припомнить хотя бы одно слишком странное событие, прямо или косвенно связанное с журналистом, и не мог. Билл был окутан странностями до такой степени, что они уже казались нормальными для него, и с их первой же встречи – Пайнс помнил это слишком чётко – журналист зарекомендовал себя крайне неординарной личностью. Яркой, притягивающей взгляд, интересной, но при этом таинственной.       Полоская рот, Пайнс хмуро гипнотизировал взглядом воронку просачивающейся в слив воды.       Оказывается, он совсем не был против разделять утренние дела с Биллом. Его не беспокоило то, что журналист нашёл забавным катастрофу волос на его голове. Он даже забыл, что не надел футболку, и не постеснялся провести достаточно много времени в предназначенных для пикантных дел комнатах. Кажется, он на всех парах привыкает к журналисту, и этот вердикт не был бы таким настораживающим, если бы не один нюанс: светловолосый делает всё для того, чтобы Диппер к нему привык. Кажется, именно этот момент его шестое чувство обозначает как «что-то не так».       Потому как следствий без причин не бывает. Потому как никто и никогда ничего не делает просто так. Особенно такие, как Билл.       Закрыв кран с водой, Пайнс, всё также не глядя в зеркало, вышел из ванной, направляясь в спальню за футболкой. Какие бы цели не преследовал журналист – это его дело. А Диппер… Как-нибудь переживёт, если что.                            Поправляя футболку, Пайнс зашёл на кухню. С удивлением отметил, что Билл развёл достаточно бурную деятельность: уже поставил на плиту чайник и даже сполоснул ложки с кружками, которые, блестя каплями, стояли на столе рядом с ворохом каких-то хлебобулочных изделий разного размера, банкой с кофе и коробкой со сливками. На удивлённый взгляд Диппера журналист лишь хмыкнул, выглядя при этом довольным.       Затолкав ощущение собственной глупости подальше, Пайнс сделал шаг к табуретке и толкнул ногой лежащую на полу сумку. Наклонился, поднял за лямку, и, прикинув что-то в голове, в пару шагов перенёс сумку ближе к окну, прислонив к стене. Билл, открывая банку с кофе, всё также бросал на Диппера короткие нечитаемые взгляды.       И только тогда, когда Пайнс уселся на табурет, спросил:       — Как прошло вчера?       Диппер, до этого вопроса пытающийся разгадать внутренний мир лежащей на столе выпечки по её внешнему виду, поднял на журналиста глаза. И очень сильно удивился, когда Билл, с секунду вглядываясь в ответ, качнул головой:       — Тогда после кофе.       Пайнс моргнул, уже устав удивляться и ощущать собственную глупость, и тихо задал волнующий его уже некоторое время вопрос:       — Что за булочки?       Журналист фыркнул, придвинул к себе поближе обе кружки, звякнув ложками внутри, затем, не выдержав, тихо засмеялся, мягко и совсем не обидно:       — Мелкие – с клубникой, средние – с сыром и травами, большие – с кремом. А вот эти продолговатые даже для меня загадочны.       Насыпав в кружки растворимый кофе из банки, Билл деловито направился к чайнику, вода в котором, по звуку, была близка к закипанию. Диппер, удобно устроив руки на столе, наблюдал за его действиями с крайне смешанными чувствами. Он, достаточно нелюдимый, немного подозрительный, неудобный для мало-мальски нормального межчеловеческого общения, занудный, сейчас ощущал такой прилив теплоты, который мог испытывать только в детстве, когда мама ставила перед хмурым растрёпанным Пайнсом тарелку с оладьями на завтрак. И обязательно подталкивала небольшую пиалу с клубничным джемом – только для Диппера, никто за столом тогда на дух не переносил клубничный джем. Отец пил свой крепкий-крепкий кофе, заедая маленькими корзинками с кремом, а Мэйбл сооружала из тостов башню, обильно смазывая чуть поджаренный хлеб дикой смесью из шоколадной пасты, карамели и взбитых сливок. Мейбл.       «Ди-иппер».       Внутри что-то ёкнуло. Ощущение тепла растворилось подобно утреннему туману, оседая каплями памяти о себе на склизкую шкуру всепоглощающего чувства виновности, причиняя почти физическую боль от самого факта своего наличия; зверь вины, окрепший, возросший, скалился и смотрел на Пайнса его же глазами.       Диппер зажмурился, пытаясь справиться с удушающе горьким комком в горле.       «Посмотри на меня, Ди-иппер».       Зверь взвыл, обнажив когти, и Пайнс сжался, сдаваясь на его волю, понимая и принимая его ярость: слишком долго он держал вину где-то на задворках, успел заковать её, успел даже свыкнуться с ней, считая, что понемногу отдаёт дань кошмарами каждую ночь, где раз за разом повторяется одно и то же. Где он раз за разом предаёт. То, что он совершил, не может быть искуплено какими-то жалкими неприятностями в виде попыток заснуть как можно позже, не может быть отпето молитвами, не может быть прощено просто потому, что Диппер этого не достоин. И зверь вины, вырвавшийся из оков вчерашними событиями, огромный, жуткий, пусть и образный, был тому подтверждением. Диппер бы заскулил от разрывающей нутро боли, вины, горя – вчера он кричал, но сейчас на это не было сил, – если бы находился один.       Тёплая и тяжёлая рука легла ему на макушку.       Что?       Пальцами зарылась в волосы, поглаживая, успокаивая.       Открыв зажмуренные глаза, Пайнс, не находя не то, что слов, а даже подходящих мыслей, поднял взгляд на почти вплотную стоящего Билла и, увидев его спокойное, даже немного отрешённое выражение лица, не выдержал и уткнулся тому лбом в живот, где-то на краю бьющегося в приступе самоуничижения сознания шалея от собственной наглости.       Но Билл не предпринял попыток отстраниться, зарываясь в волосы слегка подрагивающего Диппера второй рукой, водя кончиками пальцев по коже головы, массируя, и рождая волны приятных, вызывающих желание выдохнуть от острой нежности, мурашек.       Зверь успокаивался, порыкивая, напоминая, что он всё ещё здесь, и будет здесь. Всегда. Капли воспоминаний о теплоте медленно испарялись с его склизкой шкуры, снова возрождая туман ощущения чего-то... родного, светлого. Пайнс давил в себе желание разрыдаться, как какая-то девчонка, хотя не позволял себе этого даже в детстве. И вдруг понял. Сейчас, утыкаясь в тёплый живот журналиста, он не был бы осмеян даже в случае самой непритязательной девичьей истерики, и не потому, что тот не выказывал бы своё истинное отношение к поведению Диппера, скрывая раздражение или даже отвращение за масками участия, а потому, что, видимо, Пайнс для Билла тоже был странным, непонятным, но каким-то… привычным. Возможно, даже нужным. Пайнс почувствовал себя последней скотиной, припоминая собственные рассуждения в ванной, и довершил это чувство фактом собственной непроглядной тупости в виду полного игнорирования взгляда на ситуацию с точки зрения журналиста.       Было уютно. Нет, не так: было спокойно. Диппер хорошо себя знал, чтобы понимать, что его «спокойствие» для более-менее нормального человека означало, скорее всего, среднюю такую степень нервозности. Изо дня в день он прикладывал достаточно моральных усилий для контроля собственной нервной системы, но сейчас позволил себе осторожно расслабиться. Всё терзающее никуда не ушло: грозовым фронтом маячило на периферии, глухими звуками о себе напоминая, но Дипперу не требовалось напрягаться, чтобы дать возможность важным и нужным, да и просто приятным мыслям оказаться на поверхности. Это было… потрясающе, как из душной маленькой комнаты, где пробыл несколько лет кряду, выйти сразу же на бескрайний простор степей, где ветер гуляет, как ему вздумается, а небо настолько необъятное, что можно ощутить себя самой свободной в мире песчинкой.       Пайнс выдохнул, вдохнул, снова выдохнул, а затем аккуратно отстранился, поднимая глаза на Билла.        — Спасибо, — немного неуверенно проговорил Диппер, сомневаясь в том, что журналист поймёт, за что его благодарят. И, внезапно для себя, смутился.       Светловолосый, кивнув, ещё на несколько мгновений задержал руки в волосах Пайнса, а затем отступил, поворачиваясь к плите, на которой уже некоторое время не переставая кипел чайник. Дипперу показалось, что Билл хотел что-то сказать – его губы приоткрылись, – но передумал.       Пока светловолосый разливал воду по кружкам, Диппер подтягивал к себе выбранные по неопределённому признаку булочки. Занятие было глупым донельзя, вообще не свойственным Пайнсу, но тот испытывал истинное наслаждение от того, что в его голове сейчас самая важная проблема – это выбор выпечки из имеющейся. Вчера он старался не думать о том, что с ним будет сегодня. И вот как вышло.       — Любишь клубнику, Сосенка? — ехидно хмыкнул Билл, щедро наливая в одну из кружек невесть как открытые сливки.       — Наверное, — удивлённо ответил Диппер, подмечая, что утащил на свою сторону почти все маленькие булочки. — Но больше – клубничный джем.       — Это было сложно определить, — иронично проговорил светловолосый, поставив кружку со сливками и кофе – никак не наоборот – рядом с отобранной Пайнсом выпечкой. — У тебя в холодильнике даже мышь вешаться не решилась по причине абсолютного вакуума.       — Я ел в кафе, — пробормотал Диппер, и сделал глоток из кружки. Затем уставился на журналиста и недоверчиво спросил:       — Это точно растворимый?       — О, ты уже обзавёлся некими вкусовыми предпочтениями к кофе, — хмыкнул Билл, широко улыбаясь и добавляя пару капель сливок в свою кружку. — Растёшь, Сосенка.       — Как будто сваренный, — пояснил Пайнс, делая ещё один глоток.       — Всё дело в производителе, — назидательно проговорил журналист и уселся на табурет, подтащив к себе продолговатую булочку. — Это касается любого продукта. Ешь.                            Кофе в кружке закончился, но добавки и не хотелось: сытость приятно согревала, расслабляла, являя достаточно ощутимый контраст с обычным для Диппера состоянием перманентного голода. Собрав в кучку обёртки от выпечки, Пайнс поднялся, намереваясь отнести их к мусорному ведру под раковиной, но был остановлен жестом светловолосого:       — Я разберусь с этим, Сосенка. Лучше поведай-ка мне, что вчера произошло.       Диппер и так собирался рассказать если не всё, то хотя бы важную часть из того, что случилось, и руководствовался в этом решении не только определённой формой доверия к журналисту, но и предположением, что тот сможет помочь. Поэтому Пайнс обошёл табурет и направился к сумке, переполненный неким подобием смелости перед маленькой записной книжкой с заметками.       Билл поднялся, присоединяя к собранной Диппером кучке обёрток пару своих, отнёс их в корзину, ловко открыв немного расшатанную дверцу тумбочки ногой, а Пайнс вытаскивал на тёмную столешницу бумаги, ручку, записную книжку, распятие с молитвенником и баночку со святой водой.       Снова усевшись на табуретку, Пайнс принялся выискивать среди бумаг нужные страницы, пока светловолосый разносил кружки, кофе и сливки с оставшимися булочками по разным частям кухни. Когда он закончил, Диппер уже отыскал и отложил несколько листов в сторону.       Перед тем, как сесть на табурет, журналист ровным взглядом окинул беспорядок, устроенный на столе, а затем, хмыкнув, проговорил:       — Ты взялся за дело серьёзно, Сосенка.       Пайнс, листающий записную книжку с заметками, кивнул:       — Оно само по себе серьёзно.       Разгладив нужный разворот, он положил книжку перед собой на стол и, взглянув на Билла, заговорил:       — Как ты знаешь из той части характеристики, которую прочёл, одержимый пережил ужасные события, которые не могли не отразиться на его психологическом состоянии. Целый комплекс травм как физических, так и психологических породили возможность демонам подобраться к его душе.       Снова захотелось пить. Билл слушал внимательно, серьёзно глядя на Диппера.       — Но это лишь часть проблемы. Одержимый, — Пайнс вздохнул, хмурясь, — поверил демону, поверил, что тот даст ему возможность отомстить, наделив силой, недоступной человеку.       Глаза журналиста сузились, блеснув:       — Судя по всему, это необычный расклад.       — Да, — кивнул Диппер. — Несмотря на то, что почти каждый одержимый на определённом этапе способен в малой степени использовать демонические возможности: знать, например, что лежит в закрытой коробке, или приподнять тяжёлый предмет; этот является полноценным носителем с сопутствующим следствием в виде более глубокого знания вещей, происходивших много ранее и совсем не с ним. Более того, — Пайнс сглотнул, — находясь в сознании он способен осуществлять воздействие на предметы вплоть до игнорирования законов физики.       — Звучит крайне фантастически, — подметил Билл, но взгляд его не выражал и малой толики скептицизма.       — Но является реальностью, — вздохнул Диппер. — Он знал моё имя, и я до сих пор не понимаю, зачем это было нужно.       Светловолосый пристально посмотрел на Пайнса, и в глазах его мелькнуло что-то тёмное, похожее на злость, но тут же исчезло, сменившись озабоченностью:       — Выбить тебя из колеи, быть может?       — Вполне себе, — согласился Диппер. — Учитывая, что демон уязвим к слову Божьему, его тактика действительно должна быть направлена на дезориентацию экзорциста. У него это даже получилось с предыдущим клириком.       — А с тобой – нет? — улыбнулся Билл, хитро щурясь.       Похоже, что нет. По крайней мере, Пайнс придёт туда сегодня, и, следовательно, у демона не получилось. Но… есть немалая вероятность, что повторить вчерашнее не выйдет. Потому как Диппер не имел ни малейшего понятия, что же всё-таки произошло тогда, когда он по странному, но на тот момент осознанно одобренному наитию говорил то, что говорил и делал то, что делал.       — Не думаю, — тихо ответил Пайнс. — Я решил воздействовать на самого носителя, пока он был в сознании. В данном случае моя задача не изгонять демона, а ослабить его, потому я пытался хотя бы немного внести сомнения в их с демоном соглашение, тем самым лишая нечистого комфортного пребывания в этом теле. — Пайнс сглотнул. — Но разозлил демона.       Диппер не видел, как взметнулись крылья носа журналиста и сверкнули чистейшей яростью глаза, не видел, как быстро его выражение лица пришло в норму, и не видел, каким огоньком загорелась янтарно-каряя радужка. Обещающим. Спокойным. Уверенным. Пайнс опустил глаза к развороту записной книжки, вчитываясь в заметки, и пропустил бы сейчас даже явление Христа народу, если бы оно происходило тихо.       — А ещё я предполагаю, что характеристика неполная, — задумчиво продолжал Диппер. — Возможно, носитель намеренно исказил или не указал важные факты. Хотя я даже не могу точно сказать какие и настолько ли важные, как мне кажется. — Пайнс пожевал губу, нахмурившись.       Билл молчал.       — У одержимого есть сестра, очевидно, важный для него человек. Демон в попытках чего-то от меня добиться обмолвился, что носитель отчаянно желает её защитить, и, как я понял, готов для этого на многое пойти.       Диппер замолк на мгновение, задумавшись, а затем пробормотал больше рассуждая вслух, чем рассказывая:       — Сначала я подумал, что он винит сестру в чём-то, и это даёт простор демону для манипуляций как одержимым, так и его окружением. По крайней мере, либо так, либо симбиоз не должен был бы выражаться таким образом. Но потом к этому прибавились слова самого демона, и я чуть больше склонился к предположению, что характеристика неполна. Поэтому, — Пайнс осторожно взглянул на журналиста, — я хотел попросить тебя о помощи.       Билл выгнул правую бровь и вопросительно уставился на Диппера, а тот, в свою очередь, испытывая странное ощущение в виде предчувствия чего-то неоднозначного, но серьёзного, поторопился объяснить:       — Единственный способ узнать о неточностях в характеристике – это поговорить с сестрой одержимого. Я не смогу этого сделать, моё присутствие необходимо подле него, потому нужно, чтобы это сделал ты. И ещё я… — Пайнс замялся, — не умею разговаривать с людьми так, чтобы они сами хотели рассказать что-то, что рассказывать, собственно, не намеревались.       — Это, получается, такой своеобразный комплимент, — усмехнулся журналист, склонив голову чуть вправо. — Что ж, Сосенка, не могу не признать, что рад твоей оценке моих ораторских способностей.       Диппер смутился.       — И поскольку в этом деле есть и мой интерес, — продолжал Билл, — то глупо с моей стороны было бы отказать.       Пайнс с облегчением выдохнул, полагая, что знает журналиста не достаточно хорошо для того, чтобы с уверенностью ожидать от него согласия на свою просьбу, и придвинул к нему стопку бумаг:       — Тогда тебе нужно это прочесть. А внимание обратить, — он добавил к стопке отложенные ранее листы, — на это.       Светловолосый рассмеялся, откинув голову:       — Ты слишком хорошо меня знаешь, Сосенка. — Отсмеявшись, он кивнул на последние положенные перед ним бумаги. — Подготовился. Мне нужно знать что-нибудь ещё? — Его взгляд вдруг сделался цепким, внимательным. — Ничего больше не хочешь рассказать?       Диппер помотал головой, не совсем понимая причину вопроса журналиста:       — Пока вроде всё. Ты можешь спрашивать, если нужны будут пояснения. А я пока пойду посмотрю, нет ли чего подходящего в кабинете дяди, он справа от моей комнаты.                     Выходя из кухни Диппер не мог видеть на миг мелькнувшее выражение какого-то ликующего удовлетворения на лице только что серьёзного и спокойного журналиста.