Clamor

      

***

      Билл всё сделал сам.       Успокоил бледную, напуганную до дрожи Леонору, заламывающую руки в коридоре.       Повёл Диппера в ближайшую больницу, до которой было, оказывается, рукой подать.       О чём-то договорился сначала с девушкой-администратором на ресепшене, а потом и с осматривающим Пайнса врачом, начав что-то тихо объяснять, как только тот произнёс слово «polizia».       Кажется, и заплатил сам.       В аптеке тоже.       Диппер воспринимал происходящее индифферентно, как будто издалека, даже когда врач в больнице на ломаном английском просил его открыть рот, а затем аккуратно накладывал на горло повязку. Судя по всему, там всё было не очень хорошо, но Пайнс с момента произнесения малого славословия не проронил и звука, потому ему было сложно судить о степени повреждения – болело всё равно сильно. Но это было не важно.       Важно было то, что Диппер ощущал отчётливо, на уровне знания: демон тело Лиона не покинул. Затаился, ослабленный кульминацией ярости Пайнса настолько, что не будет способен предпринять до завтрашнего прихода Диппера ничего опасного как для одержимого, так и для его окружения.       Журналист вёл себя, как обычно: неопределённо посматривал на Пайнса, держал руки в карманах и выглядел так, как будто не произошло ничего из ряда вон выходящего. Как будто он каждый день наблюдает, как какой-нибудь демон руками управляемого им тела творит разного рода непотребства, и это уже не вызывало никакой реакции. Хотя бы удивления. Или интереса.       Хоть чего-нибудь.       Диппер отстранённо подумал, что это, должно быть, особенность профессии: воспринимать странные и волнующие события ровно, без мусора в виде эмоций, но... Увиденное на лице Билла ставило в тупик.       Гулкое и похожее на вату состояние не давало возможности провести анализ должным образом.       Не смотря на склонность к недоверию, Пайнс знал, что журналист не обманывает и, скорее всего, не обманет. Это странное в своей непредвзятости знание исходило от шестого чувства, что с момента начала обрядов ни разу его не подводило. Даже сегодня, говоря, что всё происходящее – на пользу, оно не ошиблось. Так ослабить демона своими глупыми разговорами Диппер бы не смог.       — Врач сказал, что тебе нужно полоскать горло той штукой, которую я купил в аптеке. — Они шли по освещённому фонарями тротуару в сторону дома дяди. — А ещё мазать снаружи купленной там же мазью и поменьше травмировать горло – не кричать, не пить горячего, не курить.       Пайнс вопросительно посмотрел на Билла, пытаясь вложить во взгляд вопрос о том, как долго это всё нужно делать.       — Заживёт, куда денется, — отвечал тот, — через неделю примерно. Говорить без режущей боли и кашля сможешь дня через два-три.       В принципе, этот ответ тоже подходил. Диппер кивнул и вернул направление взгляда себе под ноги.       — С сестрой одержимого всё прошло гладко. — Голос Билла отдавал холодцой. — Мы с тобой, Сосенка, были в основном правы. Она рассказала мне всю историю почти сразу, и я не буду вдаваться в подробности, потому как они не имеют ценности, но суть такова: наш Лион нажил себе врагов одним своим существованием и принадлежностью к игрокам за другую команду.       Диппер непонимающе вскинул взгляд. Вообще-то подробности как раз таки и были необходимы.       Билл хмыкнул:       — Он предпочитает отношения с представителями своего пола.       Диппер округлил глаза и снова заинтересовался асфальтом. Это, в принципе, уже и так было понятно. Но неужели на этом всё?       — Сестра не в курсе, кто именно устроил на неё облаву, и также не знает, как там оказался её брат, но, рыдая, твердила, что это она во всём виновата.       Пайнс, сдвинув брови, снова посмотрел на Билла. Не может быть, чтобы он вытащил из Леоноры только слёзы и признание вины.       — Мне не жаль её, — равнодушно проговорил журналист. — Она имеет отношение к тому, что об ориентации брата узнали все, кому не лень. В жестоком мире живём, Сосенка. — Билл подмигнул. — Не стоит раскидываться информацией, которая может повлечь за собой какие-либо последствия.       Диппер уже хотел было сказать, что даже в жестоком мире за гомосексуализм не насилуют, но передумал. Проходя обучение в колледже священнослужителей, он был далёк от правил и обычаев иных высших учебных учреждений, да и социума вообще, потому не мог знать наверняка. Также, как не мог знать наверняка, являлись ли слова Леоноры всей правдой.       Но всё-таки брат сестру защитил. Пожертвовал собой, своим телом, своей гордостью. Верить словам демона было не просто нельзя: даже задумываться о том, правда они или нет, категорически не следовало. И если так, то Диппер завтра постарается вернуть Лиону хотя бы немного сил для того, чтобы тот смог поверить в себя и понять, что его жертва бесценна. Чтобы он окончательно осознал всю обречённую на ужасный конец подоплёку любого, даже на уровне одобрения, соглашения с нечистью.       И плевать на горло.       Пайнс шёл, смотря под ноги, и не замечал, что Билл не отрывает от него странного, внимательного и какого-то ожидающего взгляда.                            Когда Диппер закрывал входную дверь, пропустив журналиста вперёд, в его комнате отчётливо послышался звук чего-то падающего. Вздрогнув, Пайнс быстро направился в сторону спальни, но, зайдя туда и включив свет, не увидел ничего, что могло бы явиться причиной подобному звуку. Только форточка была открыта, но, кажется, сегодня он её и не закрывал. Нахмурившись и положив снятую сумку на стул, Диппер быстро переоделся, стараясь не задеть наложенную на горло повязку. Через минуту он уже направлялся на кухню.       Билл сидел на табурете, опёршись локтём о столешницу и положив лицо на руку. Рядом с ним на столе стоял флакон с какой-то жидкостью крайне медицинского характера и лежал тюбик с мазью, соответствующий соседу по всем параметрам.       Увидев вошедшего Пайнса, тот указал на флакон с тюбиком:       — Жидкостью – полоскать, мазью – мазать.       Диппер кивнул, подходя к табурету. Журналист проследил за ним внимательно и, когда Пайнс сел, не отвёл взгляда, пристально рассматривая его лицо.       Что он там хотел найти – для Диппера было загадкой. А ещё интересующий его сейчас вопрос сложно было задать взглядом, учитывая, что Билл, как стало ясно из односторонней беседы по пути, даже несмотря на выдающуюся проницательность, определённо не умел читать мысли. Потому Пайнс, приготовившись, разлепил губы, но был сразу же остановлен словами журналиста:       — Стой-стой, куда собрался. Пока молчи, не нужно, чтобы ты тут всё кровью закашлял.       Диппер рот всё же закрыл и нахмурился.       Вопрос был не один. Спадающая пелена стресса окутывала воспоминания о произошедших событиях нечёткой дымкой ощущения, что случившееся – сон, морок, галлюцинация, и Пайнс уже начинал сомневаться в том, что разглядел всё именно так, каковым оно было на самом деле. Учитывая, в каком состоянии он на тот момент находился, это было вполне предсказуемо, если бы не одно «но»: Диппер не страдал той формой когнитивного искажения, когда подсовываемые мозгом объяснения принимались как данность. Расспросить журналиста следовало прямо здесь и прямо сейчас, пока он ещё мог это сделать: в противном случае велик был шанс отложить эту тему на настолько неопределённое время, что необходимость в получении ответов исчерпает сама себя.       Пайнс верил Биллу. Тем видом доверия, который набирает силу в виду наглядных подтверждений основанию доверять, и уверенно мог объяснить, почему это так: журналист, пусть и не раскрывал своих истинных намерений, определённо зла Дипперу не желал, даже, как выяснилось, наоборот. И это рушило абсолютно все попытки нервозной подозрительности Пайнса воздвигнуть между ним и Биллом стену из криво уложенных кирпичей подозрений, несмотря на вещи, объяснения которым Диппер дать не мог.        Однако раз он не может пока говорить, то может написать.       С этой мыслью Пайнс соскочил с табурета и понёсся в спальню, вернувшись оттуда буквально за несколько секунд с записной книжкой и ручкой в руках. Брови журналиста при виде пишущих принадлежностей поползли вверх:       — Настолько хочешь поговорить, Сосенка?       Диппер снова кивнул и, сев, раскрыл книжку на чистых страницах. Занёс ручку, формулируя вопрос несколько мгновений, и, когда стержень коснулся бумаги в попытке оставить за собой чернильный след, на белой поверхности отпечатались лишь бесцветные бороздки первого слова. Пайнс удивлённо присмотрелся к ручке, тряхнул её пару раз и попытался снова. Безуспешно. Ну надо же.       Чернила закончились.       — Не судьба, видимо, — пожал плечом журналист, выглядя при этом так, как будто у него по десять раз на дню перестают выполнять свою функцию последние пишущие принадлежности. — Но я, кажется, догадываюсь, о чём ты спросить хотел, Сосенка.       Диппер отложил бесполезные теперь записную книжку с ручкой в сторону и уставился на Билла, а тот продолжал, и голос его приобрёл мягкие и низкие нотки:       — Не в моих правилах делать или говорить больше необходимого. — Взгляд журналиста скользил по лицу Пайнса, и тот, внезапно ощутив что-то в роде смущения, заинтересовался неровным тёмным цветом столешницы. — Полагаю, Сосенка, в твоих тоже, но у нас, так сказать, разные весовые категории.       Диппер понимал, что слова светловолосого несут в себе гораздо больше смысла, чем кажется на первый взгляд, но не мог его осознать. Оставалось только запомнить, чтобы потом, быть может, догадаться, что он имел в виду.       — Но, как говорится, из всех правил есть исключение, — задумчиво продолжал Билл, и Пайнс, не удержавшись, снова поднял на него глаза. Журналист выглядел серьёзным. — И, признаться, до сих пор не могу определить хорошо это или плохо.       Журналист вдруг подался вперёд, скрипнув по полу ножками табурета и произнёс почти в губы Пайнса, сверкнув ухмылкой и щуря яркие сейчас янтарно-карие глаза:       — У тебя нет причин сомневаться во мне, Сосенка. Также как и у меня нет причин сомневаться в тебе. Я на твоей стороне.       А затем он совершил необъяснимое: легко коснулся губ Диппера своими, похищая вырвавшийся оттуда ошарашенный выдох. Отстранившись, светловолосый с толпой пляшущих чертей в глазах оглядел замершего Пайнса, хмыкнул, поднялся и, взъерошив пальцами волосы на макушке Диппера, как-то слишком быстро для застывшего времени вышел в коридор:       — Мне пора, Сосенка. — Его голос доходил до Пайнса с задержкой. — Завтра увидимся, не болей.       Только через минут пять Диппер сумел подняться и закрыть входную дверь на замок.                            Губы покалывало. Пайнс, сидя на кровати в одних трусах, то и дело ловил себя на том, что пальцы сами тянутся к месту, которого недавно коснулся Билл.       Было странно. Было непонятно. Было… волнующе. Ново.       Притча о Древе Познания несла в себе множество смыслов, но один из них – не самый очевидный – заключался в блаженстве неведения. Диппер и не представлял раньше, что простое прикосновение нежными участками кожи может быть таким приятным. Он понимал, что люди этим не зря любят заниматься, но не мог и подумать, что это действие настолько… проникновенно. Как будто из верхнего слоя кожи прямо в мозговой центр удовольствия был послан неслабый такой разряд, приведший в движение давным-давно не смазанный механизм. И тот сейчас со скрипом набирал обороты, уже начиная запрашивать больше топлива. Пайнс вздохнул, зажмурился и с силой потёр лоб. Ещё одна проблема прибавилась к вороху остальных; и также как они, она не имела как определённости, так и решения.       Но Диппер был уверен: в первый и пока единственный раз, когда журналист что-то о себе поведал, он не лгал. Шестое чувство как будто смеялось, несколько противоречиво говоря, что Биллу верить можно, но всё-таки с ним что-то не так. И его слова – как ответ на закономерно возникший в виду произошедшего вопрос – всё ещё непонятные, но вроде как предельно простые, только подтверждали: тут действительно что-то не так.       Не так было и с самим Пайнсом, с Лионом и Леонорой, с демоном, который говорил вещи странные даже для нечисти. Чего только стоили фразы про род Пайнс.       Снова вздохнув, Диппер перевёл взгляд на соседнюю с кроватью стену и моргнул. Распятия не было, на белой поверхности зиял неполноценностью чёрный гвоздь, одиноко торчавший там, где раньше висел Спаситель. Переведя взгляд на пол, Пайнс быстро разгадал сразу две загадки: звук падения и пропажа распятия. Сын Божий лежал лицом вниз прямо возле стены.       Нахмурившись, Диппер встал с кровати, подошёл к стене и, наклонившись, поднял символ искупления человеческих грехов путём самопожертвования. Осмотрел. И аккуратно повесил на место.       Случайности не случайны, но воля Бога, если и есть, то распространяется явно не на всё.       Завтра всё-таки следовало наведаться в Собор.

***

      Атриум Собора был наполнен шумом голосов, шорохом одежд и гулким звуком шагов. Диппер удивился количеству священнослужителей разных санов и цветов сутан; ему показалось, что с прошлого его визита сюда прошло года два, не меньше, от чего он пропустил какое-то важное событие. Взглянув на дисплей телефона и убрав его в сумку, Пайнс ускорил шаг, боясь опоздать к концу лекции аббата Стэнфорда.       Кропотливо написанный сегодня утром ожившей вдруг ручкой отчёт был всего лишь изложением произошедших событий вплоть до мелочей в виде догадок Диппера, и его следовало показать аббату в надежде получить некоторые… разъяснения.       Аббат Стэнфорд точно должен знать, что происходит с Пайнсом.                     Диппер зашёл в аудиторию ровно в тот момент, когда аббат прощался с немногочисленными, но всё же имеющимися в количестве большем, чем в последний раз, священнослужителями. Пайнс заметил монахинь и худого священника, остальных же видел впервые.       — Мэйсон, — поприветствовал его Стэнфорд, сноровисто пересекая немалое расстояние между трибуной и дверью. — Рад тебя… — И тут он замолк, в момент теряя весёлые искорки в глазах.       Вид, конечно, у Диппера был такой себе, но не настолько же.       — Пойдём, — серьёзно сказал Стэнфорд, первым выходя в коридор, — в мой кабинет, думаю. Ты же с отчётом пришёл?       Пайнс кивнул и поспешил прибавить скорость шага, потому как аббат буквально понёсся вперёд по коридору.                            Диппер занимал облюбованный им ранее стул подле небольшого столика, Стэнфорд же, хмурясь, сидел на соседнем и читал исписанные страницы с такой внимательностью, что Пайнс попытался вспомнить, не наделал ли он кучу грамматических ошибок по мере написания. Пусть это волнение было пустяковым, незначительным, но за ним хорошо удавалось держать волнение иного рода: похоже, аббат мрачнел всё больше и больше, что вообще было ему не свойственно.       — Так, — произнёс Стэнфорд, аккуратно кладя тонкую стопку бумаг на стол. Диппер приготовился. — Ты не можешь говорить, я правильно понял?       — Могу, — разлепив губы, прохрипел Пайнс и закашлялся, быстро вытаскивая из кармана пиджака салфетку и прикладывая её ко рту. — Но сложно, — снова кашель, и салфетка всё-таки впитала в себя несколько капель крови.       — Ясно, — кивнул аббат и побарабанил пальцами по столешнице. — Тогда я буду задавать вопросы, ответы на которые можно ограничить кивком или мотанием головы в положительном или отрицательном смысле соответственно.       Диппер кивнул, убирая салфетку обратно в карман.       — Из написанного тобой я понял, что твои действия успехом всё же увенчались: тебе удалось не просто ослабить демона, но и пошатнуть его связь с одержимым. Так?       Пайнс снова кивнул. В отчёте он тщательно описал разницу в поведении одержимого между первым и вторым сеансом.       — Но, как я понял, ты допустил ряд ошибок, которые привели к тому, что демону, пусть и ослабленному, удалось нанести тебе физические повреждения.       Диппер развёл руками: это было очевидно и так.       Он уделил этому особое внимание, потому как не считал поведение демона обычным.       — А ещё, как я понял, ты не зря в подробностях описал как поведение демона в ответ на свои действия, так и, собственно, те действия, которые ты по наитию совершал. Полагаю, диалоги ты выписал тоже для того, чтобы предоставить более опытным экзорцистам как можно больше информации и ещё затем, чтобы получить ответы на вполне себе закономерно возникшие вопросы. — Аббат вздохнул. — Но как бы я ни хотел, Мэйсон, я не смогу тебе ответить. Это может сделать только отец Стэнли, поскольку описанное тобой касается исключительно семьи Пайнс.       Диппер нырнул рукой в сумку, проворно доставая оттуда ручку и записную книжку, открыл последнюю на чистой странице и быстро там что-то написал. Затем подтолкнул раскрытую книжку к аббату, а тот, взглянув на написанное, поджал губы и произнёс:       — Да, я знаю, что с тобой. Но я не могу сказать.       Пайнс протянул руку к книжке, подтащил к себе, снова что-то быстро написал и вернул аббату. Тот, взглянув на страницы, вздохнул:       — И это я тоже не могу объяснить. Считай, что у меня нет на это права. — Последнее предложение прозвучало глухо, как будто Стэнфорд об этом сожалел, причём давно.       Диппер снова подтянул записную книжку, на сей раз потратив на написание вопроса достаточное количество времени. Закончив, он придвинул книжку аббату. Тот внимательно вчитался в строки, затем откинулся на спинку стула и сложил на животе руки, задумчиво смотря на Пайнса.       — Как ты знаешь, история такого понятия, как экзорцизм, идёт едва ли не с зарождения христианства. — Стэнфорд прокашлялся и снова сцепил руки на животе. — Ватиканская Библиотека – крохотная часть той информации, которую удалось собрать священнослужителям за это внушительное время, и, поверь, обрядов изгнания было проведено ещё больше. Не все они описаны, конечно, поскольку находились священники, проводившие их тайно, но одно могу сказать: твой случай не единичный.       Диппер кивнул: это он понимал.       Аббат вдруг рассмеялся:       — Но ты молодец, я даже не ожидал. Всё думал, зачем отец Стэнли поручает это дело тебе, ведь ты мало того, что неопытен, так ещё и склонен к излишнему, с точки зрения веры, анализу. — Это он про скептицизм, понял Пайнс. — А ты возьми и направь этот анализ в нужное русло, да так, что пришлось к месту абсолютно всё у тебя имеющееся. Я надеялся, что у тебя получится, но не предполагал, что таким образом.       Стэнфорд, всё ещё улыбаясь, продолжал:       — Так вот, по поводу твоего вопроса. Как я говорил, ты сделал всё правильно: попытался донести до одержимого, что та верёвочка, за которую его дёргает демон – фикция, ложь, выдумка. Судя по описанному тобой поведению демона, к своей цели ты близок, и если я верно предполагаю, то сегодня тебе нужно закрепить эффект. Так что предложу вот что: расскажи ему про обряд, свершённый твоим прадедом.       Диппер навострил уши, уставившись на аббата.       — Да, я имею право об этом рассказать, поскольку оно к семье Пайнс не имеет прямого отношения. — Стэнфорд задумчиво устремил взгляд через всю комнату, поверх стола и бумаг на нём, за окно, где сейчас тепло светило солнце.       — Твой прадед тогда был молод, неопытен, но крайне рассудителен, — аббат хмыкнул, — примерно как ты сейчас, только менее… м-м-м, категоричен. То, что двигало тобой в экстренных ситуациях, в нём ещё не пробудилось, но интуиции своей он доверял. И однажды в его приходе поднялся гвалт: одна из прихожанок, по словам соседей, не выходила из дома уже несколько дней, при этом из её жилища по ночам раздавались странные крики, стоны и шум, даже грохот, похожий на битьё посуды и ломание мебели.       Аббат прочистил горло и продолжил, видимо, наблюдая за окном нечто приятное, потому как губ его коснулась лёгкая улыбка:       — Не важно по какой причине, но к ней отправился именно твой прадед. Он уже тогда предполагал, что, скорее всего, встретится с чем-то непростым, потому подготовился основательно, включая предупреждение местной полиции. — Старец посерьёзнел. — И, как ты понимаешь, дела обстояли хуже некуда: прихожанка – её звали Мэри Роуз, кстати – была одержима, и не одним демоном, а тремя. Трудная задача для неопытного экзорциста, да?       Стэнфорд перевёл взгляд на внимательно слушающего Диппера:       — Два месяца он потратил на то, чтобы разобраться, что к чему. Видишь ли, Мэйсон, — аббат пожевал губами и чуть склонил голову к плечу, — демонов – легион, но и людей тоже не мало. Как думаешь, почему и как демоны выбирают жертв? И если нечистых так много, не должен ли каждый человек быть подвержен влиянию хотя бы одного демона? А если рассуждать с точки зрения образа жизни или веры, то скажи, как много ты знаешь об одержимых преступниках? Вот то-то и оно. — Стэнфорд подметил расширившиеся в удивлении глаза Пайнса. — Этими и другими подобными вопросами задался твой прадед, пытаясь сначала узнать причину, а потом уже действовать. И он узнал. Причин было три. Как он узнал и что это за причины я не буду рассказывать, потому как это ни к чему, да и честь мисс Роуз стоит оставить в покое. Важно то, что три события, произошедшие в жизни прихожанки, настолько сильно мучили её, что именно это дало шанс демонам вторгнуться в её тело и почти загубить душу.       Аббат снова перевёл взгляд куда-то за окно.       — Твой прадед, после того как узнал об этих событиях, отправился на поиски причастных к ним лиц. Он предположил, что груз вины за каждое из них и есть краеугольный камень демонической силы. И, как оказалось, был прав. Получив прощение за два из трёх происшествий, она смогла бороться с нечистью внутри себя, при помощи обрядов и молитв, конечно. А вот третье… Третье она могла только искупить.       Стэнфорд замолк на несколько мгновений, а потом, прочистив горло, снова взглянул на задумчивого Пайнса:       — Если бы твой прадед начал проводить обряд экзорцизма по правилам, он бы убил женщину. Но, отойдя от правил, но не нарушив их, он смог помочь ей больше не силой слова Божьего, а человеческой способностью искать выход из трудной ситуации, просто шевеля мозгами.       Диппер позорно едва не уронил челюсть. Наблюдавший это аббат хмыкнул и хитро прищурился, снова искря смешинками голубых глаз:       — Потому, Мэйсон Пайнс, правнук Филбрика Пайнса, я верю, нет, я уверен, что ты не пропадёшь. А вот отчёт, наверное, стоит переписать. — Стэнфорд протянул Дипперу тонкую стопку бумаги. — Пока забери себе, думаю, отец Стэнли с этим разберётся.                            Идя по коридору, тепло освещённому бликами преломляемых витражами солнечных лучей, Пайнс вдруг понял, что история, рассказанная чрезвычайно предупредительным аббатом Стэнфордом, предназначалась вовсе не одержимому.

***

      Состояние было странным. Хотелось делать какие-то глупости, вроде покупки кошкам во дворе сосисок, и Диппер, зайдя в уютную лавку, не удержался и прихватил помимо мясной продукции ещё и немного клубничных леденцов. Попрощавшись кивком с продавщицей, вытащил из пакета несколько и распихал по карманам пиджака. Хмыкнул от возникшей в голове картинки, как он ловко достаёт леденец и вручает его взбесившемуся демону, а тот, не будь дураком, конфету принимает, благодаря.       Рассказанная аббатом история ставила довольно конкретный вопрос, и Пайнсу казалось, что ответ он уже знает. Лион стал целью для демонического вмешательства в виду произошедших с ним и его сестрой событий, следовательно, как выразился аббат Стэнфорд, «краеугольный камень» в случае брата – это понимание, что именно он явился их причиной. И если Леонора не умолчала о чём-то важном помимо того, что из неё без труда вытащил Билл, то картина получалась следующей: Лион винил себя не только за то, что спровоцировал монстров на действия нечеловеческого характера, а ещё и за то, что поставил под удар сестру. Диппер себе этого тоже не простил бы. Никогда.       Пайнс на ходу развернул обёртку леденца и, хмурясь, положил карамель в рот, убрав шуршащую бумажку в карман. Урн по пути к дому дяди не предвиделось.       Зла в человеческом мире и без демонов достаточно, Пайнс знал это не только из записей и рассказов дяди, или газет, журналов и интернета, но и из понимания человеческой природы как таковой. Зависть не зря является одним из смертных грехов и идёт рука об руку с людьми с тех пор, как человечество обрело сознание – не просто так она описана в книге Бытия едва ли не сразу же после того, как человек был изгнан из сада Эдэмского на примере истории Каина и Авеля. Потому вина брата имела тот самый характер, который никак нельзя было назвать обстоятельным: Лион даже не был причиной тому, как именно несколько нелюдей решило «преподать урок» неугодным им.       И если прадед Пайнса искал людей, прощение которых помогло мисс Роуз преодолеть кошмар самоуничижения, то в случае с братом так не получится: простить себя – задача практически невыполнимая.       Диппер знал об этом на личном опыте.       Пайнс перекатил клубничную карамель языком и прижался к краю тротуара – навстречу шла достаточно большая толпа галдящих туристов.       Невыполнимая, если пытаться сделать это в одиночку. С участием кого-то, кто способен оценить ситуацию со стороны, шансы увеличиваются.       Диппер свернул в нужную подворотню, сморгнув достаточно ощутимый переход от освещённой солнцем дороги к холодноватому полумраку арки, и, выйдя на залитый светом дворик, остановился.       У парадной двери, подпирая стену спиной, стоял Билл, со смешинками в глазах смотрящий на Пайнса. У его ног обосновались кошки в неопределённом количестве; одни просто лежали, другие тёрлись о штанины, третьи игрались, катаясь по кедам и тыкая лапками в шнурки. Диппер фыркнул в кулак от этого зрелища и полез в сумку за сосисками, направляясь к мискам в углу подле лестницы на второй этаж.       Кошки заинтересованно следили за его перемещением и, как только Пайнс наклонился, вываливая из пакета ударившими в нос запахом специй сосиски, рванули к нему, мявкая и задрав хвосты.       Послышался тихий смех журналиста, а затем, чуть ближе, его голос:       — Ты переманил на свою сторону моих подчинённых, Сосенка.       Диппер убрал пакет в сумку, а затем, порывшись в кармане, обернулся и протянул Биллу леденец, с интересом разглядывая его приподнятую бровь.       — И меня переманить решил? — фыркнул журналист, но конфету взял, мимолётно огладив пальцы Пайнса. — В этом нет необходимости.       Под ложечкой сладко потянуло, и Диппер, вспомнив, как вчера не мог успокоиться, вдруг ощутил, что краснеет до кончиков ушей. Опустив смущённый взгляд на свои ботинки, он вздохнул и, сделав неопределённый жест рукой, направился к парадной. Судя по смешку за спиной, Билл шёл за ним.