Clamor

      

***

      — То есть брат должен простить себя, сестру и вообще всех, кто причастен к произошедшему?       Диппер кивнул, а затем помотал головой.       Сидящий на табурете Билл щурился и зачем-то давил улыбку, которая всё-таки вырывалась приподнятыми уголками губ.       Пайнс принялся что-то быстро писать на развороте лежащей на столе записной книжки, а затем, закончив, придвинул её к журналисту.       — Только себя, — глянув на написанное, задумчиво процитировал журналист, — или получить прощение от тех, перед кем вину испытывает. Это поможет?       Диппер сделал неопределённый жест рукой, в которой держал ручку, а затем перетащил записную книжку к себе и снова застрочил с максимально доступным ему соотношением скорости и понятности почерка.       Оторвав стержень ручки от бумаги, Пайнс удивился, когда книжка была бесцеремонно вытащена у него из-под руки. Журналист пробежался глазами по строчкам и кивнул, возвращая её обратно:       — Это как раз то, о чём ты говорил недавно. — Билл склонил голову к плечу. — Брешь в душе, нарушающая её целостность, и, как следствие, защиту от посягательств демонов. Судя по всему, заниматься писательством в таких масштабах ты не собираешься.       Журналист как-то по-озорному взглянул на Диппера и – непонятно откуда – достал небольшую коробочку, удивлённым взглядом Пайнса обозначенную, как таблетки.       — Это обезболивающее, — пояснил светловолосый. — Ты, Сосенка, конечно, крайне непредсказуем периодами; но здесь не нужно быть пророком, чтобы предположить, что ты, скорее, изведёшь тысячи салфеток, нежели допустишь даже самую малую вероятность провала.       Диппер был приятно удивлён, а ещё, совсем чуть-чуть, смущён.       Положив таблетки на стол, Билл поднялся и, пальцем плавно двигая коробку с обезболивающим к Дипперу, проговорил:       — Я как знал, что ты не станешь их покупать, даже если уже решил для себя разодрать собственное горло кашлем от долгих разговоров.       Тепло разливалось где-то в груди, делая каждый вдох каким-то... осмысленным. Забота. Светловолосый проявлял её не раз, но охарактеризовать его действия именно так ума у Диппера хватило только сейчас.       Пайнс смотрел на журналиста снизу вверх и улавливал в ответном взгляде что-то тяжёлое, ожидающее и при этом странно щекочущее под ложечкой от предчувствия чего-то приятного.       — Потому занёс, — продолжал Билл, и голос его приобрёл низкие нотки. — Но сейчас мне нужно идти, потому откланиваюсь, Сосенка. — Глаза журналиста блеснули. — Уверен, сегодня всё будет спокойно.       Диппер тщетно пытался сообразить, отчего так томительно щекочет кончики пальцев и на коже губ.       Почему безотчётное желание тела подняться было воплощено мгновенно, без каких-либо осознанных указаний со стороны смущённого, ничего непонимающего разума.       Почему взгляд журналиста гипнотизирует каким-то особым выражением, распознать которое сложно на таком сравнительно большом расстоянии; нужно подойти ближе, почти вплотную, нужно привстать на носки, чтобы видеть лучше, чтобы...       — Осторожнее, Сосенка. — Это всё, что сказал Билл перед тем, как накрыть губы Пайнса своими.       Волна недостижимого ранее удовольствия накрыла Диппера без возможности ей сопротивляться: острота ощущений в месте соприкосновения была настолько яркой, что Пайнс тихо застонал, пальцами цепляясь за рубашку журналиста. Билл скользнул языком внутрь приоткрывшегося рта, кончиком проведя по передним зубам Диппера, одной рукой обвил талию переставшего осознавать себя в пространстве Пайнса, поддерживая и прижимая к себе, а пальцами второй огладил оказавшуюся крайне восприимчивой к касаниям кожу за ухом судорожно выдохнувшего от этого Диппера. Тот же, мало понимая, что именно нужно делать, пустил себя и вообще всё происходящее на самотёк, тем более, что в данной ситуации о контроле вообще не могло идти речи. Пайнс отвечал на поцелуй неумело, но со всей пылкостью сладко щекочущих в животе мурашек, и вконец терял голову от вкуса Билла, ощущения его тела, его рук, его языка, его самого – такого близкого, такого непередаваемо и необъяснимо желанного. Когда журналист огладил чересчур чувствительное – даже через ткань пиджака – место на пояснице Диппера, тот всхлипнул от потрясающего ощущения разрядов, пробегающих прямо по нервам в низ живота, и рождающих там острое, но крышесносно приятное тянущее ощущение.       Билл немного отстранился, разрывая поцелуй, но продолжал прижимать к себе тяжело дышащего Пайнса. Поглаживал кончиками пальцев место за ухом, водил ими по линии челюсти, скуле, задевая нижнюю губу, и смотрел так, как будто вершил судьбу мира и при этом был на пике экстаза от этого. Радужка его глаз плавилась жидким золотом, отчего её окантовка выделялась сравнительно тёмным цветом, делая выражение взгляда диким, голодным, почти сумасшедшим. И Диппер тянулся к ним, к этим глазам, к этим губам, к прикосновениям и к ощущениям того, о чём он раньше не подозревал и оттого не представлял, что такое вообще бывает. Такое лишающее границ собственного зажатого в рамки сознания, собственного воспитания, стеснительности, робости... Хотелось ещё.       Хотелось больше.       Когда Пайнс попытался возобновить прерванный поцелуй, приблизив свои губы к губам замершего журналиста, тот хрипло проговорил, глядя Дипперу в глаза:       — Верёвки вьёшь же.       Пайнс не понял, при чём тут верёвки, легко целуя Билла в уголок губ.       — Сосенка-а. — Казалось, радужка глаз светловолосого потемнела. — Не прекратишь – будешь потом жалеть.       Диппер снова не понял, почему он должен жалеть, ведь это так прекрасно, так ново, так неизведанно. Хотелось прижиматься к Биллу, прикрыв глаза, впитывать прикосновения его рук и губ; хотелось, чтобы он продолжал очерчивать горячими пальцами контуры лица Пайнса. Хотелось запустить руки в его потрясающие волосы и наслаждаться ощущениями от контакта без каких-то там раздумий, сомнений и сожалений.       Странное состояние.       Волна мурашек иного рода прошила позвоночник; она отдавала холодом и отрезвляла, как вылитый на голову ушат ледяной воды.       Пайнс судорожно выдохнул и широко распахнул глаза. Замер.       Что он только что делал.       — О боже, — хрипло выдохнул Диппер. Боль от произнесённых слов окончательно сдёрнула застилавшую сознание пелену. — Что я...       — Спокойно, Сосенка. — Билл смотрел жарко и голодно, всё ещё держа руку на пояснице Пайнса. Голос его был низким и как будто натянутым. — Всё бывает впервые.       Очень... тонко подмечено.       Не смотря на оценку собственного поведения, как крайне безумного, Диппер отстраняться не спешил, и, если уж быть откровенным, не хотел. На место поглощающего всё на своём пути жара пришло тепло, то самое, которое никогда и ни за что не обожжёт. Пайнс стыдился собственных действий, но не потому, что они могли бы быть оценены журналистом как неподобающие, а потому, что не знал, как к ним относиться. Холодный взгляд со стороны назвал бы их крайне неприемлемыми для будущего священника. Но то взгляд со стороны.       Билл провёл большим пальцем по нижней губе Диппера, слегка её оттягивая, а затем снял обнимающую талию руку и отошёл на шаг назад, отчётливо сжимая челюсть так, что на миг вздулись желваки.       — Ты полон сюрпризов, скажу тебе, Сосенка, — проговорил он, криво усмехаясь. — Этому учат в колледжах священнослужителей?       На возмущённый взгляд Пайнса журналист рассмеялся, отмахиваясь ладонью, которой недавно так чувственно прикасался к нежному месту за ухом Диппера. У того тягуче кольнуло внизу живота, и Пайнс резонно задался вопросом, будет ли так теперь всегда, или же это состояние можно как-то контролировать.       Билл, отсмеявшись, провёл рукой по своим волосам, зачёсывая их назад, а потом, шумно выдохнув, сказал:       — И вот мне теперь так идти дела делать, н-да. — Он кинул взгляд на Диппера, тяжело опускающегося на табурет по причине ставших вдруг ватными ног. — Ты опасен, Сосенка, даже не представляешь как.       Диппер хотел сказать, что журналист, вообще-то, тоже тут не чётки перебирал, но не стал. Кашлять не хотелось, а ещё не хотелось, чтобы Билл уходил. Но тот произнёс:       — Проводи меня до двери.       Пайнс подавил желание совсем уж ненадлежаще попросить светловолосого остаться, но снова передумал, понимая, что у того свои какие-то важные дела; и он, Диппер, не имеет никакого права задерживать, не говоря уже о просьбе их отменить. Вздохнув, Пайнс поднялся и вышел в коридор вслед за журналистом.       Натянув пиджак, тот несколько мгновений простоял возле двери, нечитаемо смотря на Диппера, который не знал, куда деть глаза.       — Не грусти, Сосенка. — Протянув руку, Билл приподнял лицо Пайнса за подбородок, вглядываясь, а затем широко улыбнулся. — Ещё успеется.       Звучало, как обещание. Выглядело так же.       Диппер закрыл дверь и повернул механизм замка за прямой, но слегка напряжённой спиной уходящего журналиста.

***

      Похоть.       Один из семи смертных грехов, превращающий человека в «раба дьявола». Грех плоти.       Диппер читал о разных вариациях его влияния на одержимых и вообще на саму возможность быть подверженным демоническому вмешательству в виду вожделения, и везде похоть была описана, как полная противоположность одной из семи добродетелей – целомудрия. Предполагала под собой сильное и необузданное сексуальное желание, да и вообще неконтролируемую жажду чего угодно: денег, власти или даже стремления иметь в своей коллекции какой-то редкий предмет. И зачастую люди, одержимые нечистью по причине похоти, - так, по крайней мере, было написано, - не грешили плотью в полном понимании слова «грех». Диппер, всё ещё пребывающий в смятении от возможности своего тела ощущать настолько сильные волны удовольствия, но не испытывающий вины по этому поводу, всерьёз задумался о том, что же подразумевается в христианских учениях под словами «грех» и «добродетель».       «Non indurci in tentazione» – «Не введи нас во искушение»*, фраза неоднозначная, но по какой-то причине трактующаяся как «избавь нас от искушения», а не так, как буквально только что понял Диппер, ранее не придававший значения этой небольшой несостыковке в одной из самых употребляемых молитв в мире.       Суть греха в том, что искушённый им человек не озабочен ничем, кроме него. Грех есть дорога в никуда только потому, что застилает собой истинное положение вещей, и, будучи принятым, отвергает всякое иное видение, игнорируя такое понятие, как рациональность, человечность и оценка собственных деяний. Идущему по головам властолюбцу плевать, чем обернутся его действия для тех, кого так или иначе затронет его деятельность. Жадный до денег человек способен на убийство ради того, чтобы обладать тем, чего так хочет. Сластолюбец запросто пожертвует чем и кем угодно ради того, чтобы на время обуздать голод плоти.       С точки зрения экзорцизма же понятие «грех» принимало несколько иную форму и выступало непосредственной причиной одержимости тогда и только тогда, когда присутствовал момент осознания. До слов аббата Диппер, конечно, знал, что вина имеет большое влияние на нарушение душевной целостности, но не подозревал, что настолько.       Поддавшиеся похоти люди, как было написано, становились объектами демонического вмешательства не просто потому, что грешили. Деяние, допущенное ими в момент принятия греха, само по себе было близко к аморальному, но только осознание неправильности свершённого открывало нечисти дверь в душу оступившегося человека. Примечателен был тот факт, который озвучил Стэнфорд: случаев одержимости преступников за всё время существования Католической церкви не встречалось. Но случаев, когда демоны посягали на жертв насилия, не счесть, и не стоит отвергать возможность того, что Лион – один из них.       Ведь демон, издеваясь, чуть ли не прямо заявил, что «зашёл в гости» по причине похоти. Похоти, которая переросла в стыд и вину, открывая демону дверь ещё шире. Даже если слова нечисти не имели под собой ни капли истины, то всё равно в совокупности с остальными факторами самоуничижения уровень и причины влияния демона на Лиона начинали обретать более явные очертания и вырисовывали картину действий со стороны Пайнса всё чётче.       Отец Эррас был не так уж и неправ в своём решении обратиться с молитвой к преподобному Виталию Александрийскому. Только, судя по всему, спасение от греха он вымаливал себе.       И если грех, с точки зрения экзорцизма, нес в себе опасность только в случае так яростно пестуемого христианством раскаяния, то фраза «не введи нас во искушение» обретала каверзный в своей безбожности смысл. «Не искушай нас, но избави нас от лукавого». Так понял Диппер. И в этом понимании крылось то, о чём он никогда и никому не расскажет.       Воспоминания о прикосновениях Билла до сих пор будоражили, покалывая кончики пальцев и заставляя их безотчётно тянуться к губам в попытке вернуть хотя бы тень от тех ощущений, которые волной накрыли Пайнса недавно. И в этом... не было греха или искушения. Не было похоти.       Но было что-то другое.                            Горло пришлось замотать каким-то найденным в шкафу дяди кашне, потому как бинтов и марли для новой повязки, взамен только что снятой, Пайнс купить не додумался. Посмотреть в зеркало всё же пришлось, так как обрабатывать повреждённое место вслепую было как минимум глупо, но Диппер сосредоточил всё своё внимание на травмированной части тела в отражении, одёргивая себя всякий раз при попытках взглянуть выше.       Своё лицо видеть не хотелось. Оно напоминало Мейбл.       Уродливая гематома расползлась почти по всей видимой области под подбородком, отчётливо вырисовывая контур ладони и пальцев. Диппер, выйдя из ванной и намотав поверх только что нанесённой мази кашне, сделал вывод, что он полный идиот. Ткань всё впитает и просалится, и от этого будет не только жарко, но ещё и неприятно.       Вздохнув, Пайнс махнул рукой и, подхватив сумку, вышел из квартиры. Нужно было ещё заскочить за бутылкой воды в лавку неподалёку. Таблетки следовало чем-то запивать.       

***

      Диппер предполагал, что без обниманий со стороны Леоноры и сегодня не обойдётся, но всё равно был слегка смущён.       Этот забавный, с точки зрения священнослужителя, феномен вообще не предполагал какого-либо сексуального подтекста: сестра была искренне рада его видеть и выражала благодарность за то, что Пайнс делал самым подходящим, по её мнению, способом. А ещё, как ему казалось, она вообще не воспринимала Диппера как представителя мужского пола, в отличие, например, от того же Билла, который одним своим видом заставил девушку покраснеть.       Вообще да, журналист был красив.       Это суждение могло лечь в начало не очень хороших размышлений; потому Пайнс, прикусив губу, которую снова слегка защекотало от воспоминаний, снял обувь и, кивнув слишком уж счастливо выглядящей Леоноре, направился в комнату в конце коридора.       Пусть в прихожей он пробыл недолго, да и девушка не была так словоохотлива, как в прошлые разы, времени на понимание того, что Диппер пришёл, было достаточно. Лион не вышел навстречу, и это о многом говорило. Пайнс собрался и толкнул светлую деревянную дверь, стараясь не думать о том, что его может ждать за ней.                            В комнате было прохладно из-за открытого настежь окна. Занавески на нём едва заметно колыхались от потоков воздуха, а неяркий свет уличных фонарей, не встречая преград, мягко стелился по полу.       Стулья стояли на тех местах, что и вчера, а на одном из них всё так же без верхней части одежды сидел Лион. Он смотрел на Пайнса так, будто тот пришёл либо его убить, либо рассказать о выигранной молодым человеком лотерее: надежда странно смешивалась с опасением в пристальном взгляде серо-голубых глаз.       — Ты не замёрз? — первым делом спросил Диппер, подходя к своему стулу и стаскивая с плеча лямку сумки. Изо всех сил сдерживаемый приступ кашля всё-таки удалось побороть: обезболивающее, запитое в лифте ранее купленной водой, ещё не подействовало.       — Нет, — тихо ответил Лион, несколько печально смотря на кашне у подбородка Пайнса, — было жарко.       — Я всё-таки закрою, — хрипло проговорил Диппер, уже жалея, что не съел таблетку хотя бы на полпути. — Дует.       Одержимый кивнул, следя за тем, как Пайнс, поставив сумку на пол, подходит к окну и закрывает створку, поправляя зацепившуюся занавеску.       Вернувшись к стулу, Диппер сел и прислушался к собственным ощущениям. Ни мурашек, ни шестого чувства, да и вид у Лиона, пусть и измученный, но вполне себе адекватный. Но не настолько, чтобы к этой адекватности приписать слово «слишком».       — Как ты? — Пайнс хотел спросить это спокойно, но вышло хрипло, и сдерживаемый приступ кашля всё же прорвался каплями крови на торопливо вытянутую из кармана пиджака салфетку.       Лицо одержимого выражало сожаление, когда он ответил:       — Получше, чем вы, падрэ.       Откашлявшись и спрятав салфетку в карман, Диппер внимательно посмотрел на Лиона, а затем начал говорить – медленно, чтобы не смущать молодого человека хрипами:       — Со мной... всё в порядке. Твоей вины в произошедшем... нет.       Лион удивлённо моргнул.       — Но это же я... — начал он, хмурясь и опуская глаза в пол.       — Нет. — Попытался прервать его Пайнс.       — ...Выпустил его, — упавшим голосом закончил Лион.       Затем, взглянув на Диппера, продолжил:       — Вы сказали говорить, что вижу, и я так и сделал: говорил, как видел, но мне хотелось видеть больше. — Молодой человек вздохнул. — Больше, чем вы показывали.       Лион вскинул слегка настороженный взгляд на Пайнса и, не увидев на его лице ничего, что хоть как-то указывало бы на недовольство или удивление, заговорил быстро, как будто боялся не успеть рассказать всё то, что, видимо, очень хотел:       — Я испугался, когда перед глазами начали пробегать картинки, словно фотографии, снятые с разных ракурсов: как вы лежите, смотря в потолок комнаты, где белые стены; как вы кусаете губы, и у вас на лице страдание, а потом он начал их объяснять. — Одержимый опустил голову, нахмурившись. — И мне бы понять, что ему просто нужен повод вырваться, но я слушал его смех, когда он показывал, как вы смотрите на распятие; и мне тоже было смешно, было интересно, почему вы, будучи священником, не верите в Бога, но верите в демонов. А он продолжал рассказывать, смеяться и в конце концов предложил мне увидеть то, что вы даже сами от себя скрываете.       Лион судорожно вздохнул, сцепив руки на коленях:       — И я согласился. — Молодой человек бросил на всё также спокойно слушающего его Диппера опасливый взгляд. — Вы говорили странные вещи, вы делали странные вещи, вы с первого вашего появления здесь казались мне необычным даже для священника. Вы были опасны, опасны для демона, и тогда, в первый день, он хотел от вас избавиться. Вы помните, что из этого вышло.       Лион перевёл дыхание и продолжил:       — Тогда вы мне сказали, что они своё получат в любом случае, и это так отличалось от слов сестры, полиции, отца Эрраса и демона, который – сейчас я это понимаю – действительно не лгал, но и не говорил правды. И я не смог вам не поверить, я видел, я знал, что будет так, как вы сказали, рано, или поздно. — Одержимый теперь смотрел на Пайнса прямо, видимо, осмелев от того, что самое щекотливое, по его мнению, уже высказал. — Мне так жаль, что я вчера допустил то, что случилось. Я не хотел причинять вам боль, и тем более не хотел, чтобы вы повторили мой опыт.       Мир так несправедлив. Раскаяние ведёт к слабости, жертва – к страданиям, желание плоти – к греху. Но всё это – лишь одна сторона баланса. Та самая, которая бросается в глаза в первую очередь. Другая же...       — Я знаю, Лион, — глухо проговорил Диппер, чувствуя, что произносимые слова не режут горло так, как несколькими минутами ранее. Обезболивающее начинало действовать. — Ты не хотел зла.       Другая же показывала себя зачастую много позже. Быть может, когда-нибудь Лиону и воздастся за то, что он пережил. Но нужно было сейчас.       Молодой человек на миг показался хрупким – хотя его комплекция этого не предполагала вовсе – и каким-то щемяще изломанным; и Пайнс вдруг понял. Чётко понял, что нужно делать. Будет недостаточно просто вернуть Лиону веру в себя: душевные травмы, явившиеся следствием как физического, так и психологического воздействия, не излечиваются одной верой. Этот комплекс настолько хитро сплетён, что каждый вывод, каждая причина любой из душевных трещин одержимого тянет за собой все остальные, как паутина, и для того, чтобы закрыть дверь, залатать нужно каждую. Диппер, ощущая ласковый поток мурашек от спины к плечам, заговорил, вкладывая в слова всё необъятное по своей силе желание сдвинуть с мёртвой точки груз терзающей Лиона вины:       — Ты совершил один из самых человечных поступков, — Пайнс говорил тихо и не пытался скрыть просачивающуюся в интонацию печаль, потому как именно её он сейчас и испытывал.       — Пожертвовал собой, прекрасно осознавая, на что себя обрекаешь. — Глаза Лиона расширились, и Диппер подавил желание вздохнуть и потереть собственный лоб рукой от слишком уж явной горечи на языке.       — Ты защитил сестру ценой, на которую мало кто согласится. Выбрал то, что противоречит самому древнему и самому фундаментальному из инстинктов – самосохранению. — В горле першило, но это было настолько неважно, что не стоило даже толики внимания. Если одержимый сейчас хотя бы частично прислушается к словам Диппера, если он допустит, что значимость причины произошедшему меркнет перед тем, на что он пошёл, то ослабленный демон при участии дяди Стэна не сможет сопротивляться изгнанию. Не сможет влиять на одержимого, потому как потеряет нить, за которую так умело дёргал. И убить не сможет тоже.       — Какова бы ни была причина тому, что случилось, в этом не столько твоя вина, сколько одно из проявлений уродливости людей, их грязи, их испорченности. — Лион на этих словах еле слышно выдохнул и посмотрел на Диппера так, как будто не мог поверить, что слышит именно то, что слышит.       — И в этом нет абсолютно ничьей вины: каждый найдёт для себя причину поступать так или иначе. — Пайнс прикрыл глаза, откидываясь на спинку стула, но взгляда от сидящего напротив не отрывал.       — Причину, у которой может и не быть смысла или цели. Причину, которую и причиной-то сложно назвать. — На этих тихих словах Лион отчётливо сглотнул.       — Но каковой бы она ни была, каким выбором бы ни увенчалась, правило для всех одно: любое действие влечёт за собой последствия. Каждый понесёт ответственность за содеянное. Рано или поздно.       Мурашки набирали силу, омывая Диппера ласково, как-то аккуратно, а шестое чувство дало понять, что близится миг, когда происходящее достигнет кульминационной точки. Молодой человек, казалось, внимал каждому сказанному слову, впитывал их, и в его взгляде сложно было прочесть что-то определённое.       — И потому пойми: то, за что ты испытываешь вину, – всего лишь следствие не твоего решения. — Лицо Лиона как будто замерло.       — Принятого не твоими силами и не по твоей вине, воплощённого ради свершения и не больше. — Одержимый слегка напрягся, всматриваясь в Пайнса отчего-то пристальнее, чем предполагало сказанное.       — И если ты продолжаешь считать, что как-то мог повлиять на это, то знай: ты искупил всё, за что испытываешь чувство вины. — Мурашки взвились точно в тот миг, когда лицо одержимого прошила судорога, кривящая только что ровную линию губ ломаной дугой.       — Самопожертвованием, — закончил Пайнс, буквально соскальзывая со стула и делая шаг к Лиону. Когда одержимый тягуче и быстро поднялся навстречу, в голове отчётливо прозвучал щелчок; когда тело Лиона оказалось слишком близко, ведомое намерением демона, шестое чувство шепнуло, что сейчас важно сделать всё правильно, важно успеть. Мелькнувший на краю сознания страх от вида покрывающихся сеткой лопающихся капилляров глаз молодого человека был в мгновение ока отодвинут как можно дальше в виду того, что Пайнс знал: сейчас он должен не просто спасти человеческую жизнь. Он должен спасти человеческую душу.              А значит, у него попросту нет права на ошибку.